Бой

Колонна синей змеёй пересекала горбатое поле; словно чья-то точная рука расчертила на нем полосы живых изгородей, рвов и деревьев, которые ревностно скрывали горизонт со всех сторон. Сей ландшафт носил имя бокаж.

Во главе батальона шел сержант Фонтенель. В прошлом сражении он получил пулю в ногу, однако уверил всех, что чувствует себя достаточно хорошо для наступления. Сержант не притворялся; о его состоянии всегда правдиво свидетельствовал ворчливый нрав: если Фонтенель бурчал на все на свете – это в пределах нормы, если же он замолкал – тут-то и стоило трубить тревогу. А сейчас он только и делал, что разбирал мироздание по крупицам и бранил каждую.

По правую руку от него шел адъютант Лаэрт. Сержант и адъютант представляли собой прекрасное сочетание: пока один хмурил бровь, с лица другого не сходила улыбка. К чести Лаэрта важно сказать: улыбка эта не принадлежала ни к роду гримас, излюбленных шутами, ни к детским рожицам, ни к ухмылкам дураков; в ней скопились стать и спокойствие. С таким величественным выражением римский воин, ступая на родину, мог бы гордо сказать: «я иду с победой».

– Что за черти придумали эти проклятые бокажи? – бормотал Фонтенель, раздражённо озираясь по сторонам. – Как быть уверенным, что за этим рвом не прячутся шуаны и прочие разбойники? Правильно говорил Тюрро, сжечь здесь надо все, сравнять.

– Тюрро имел в виду не совсем это, сержант, – сдержанно отозвался Лаэрт. – Ему хотелось бы стереть Вандею с лица земли.

– И это правильно.

Но, подумав, Фонтенель добавил:

– Хотя зачем губить весь край? Нет, сжечь поганые деревья, разрушить убежища разбойников – и достаточно.

– Напишете ему об этом? – в глазах адъютанта зажглись лукавые искры.

Без проблем миновав лесополосу, батальон укрепил боевой дух и зашагал живее.

– К счастью, ваше чутье сегодня подводит вас, сержант.

– Рано радуешься, Лаэрт, – бросил Фонтенель, не расставаясь с подозрениями. – Подстрелят не здесь, так дальше.

– Сейчас нет листвы, шуанам труднее укрыться в голых кустах. Посмотрите, сержант, даже зима на нашей стороне.

Фонтенель ответил мычанием, и Лаэрт продолжил с большей серьезностью:

– Отсюда не так давно прогнали Стоффле. На какой прием вы рассчитываете, сержант?

– Надеюсь, вынесут кофе. Да где нас хорошо встречали? Пора привыкнуть, что нас принимают огнем.

– Ладно вам, – примирительно молвил адъютант. – Встречались нам и добрые места.

– Но эти – дрянные, – осматриваясь, сплюнул Фонтенель. – Толку с того, что Стоффле прогнали? Убить его надо. Добраться бы мне до этих Шареттов, Кателино, Жакленов... Я б им показал.

Глаза сержанта налились кипящей злобой; Лаэрт решил сменить тему:

– Не видать того мальца?

– Какого? – не сразу понял Фонтенель, оборачиваясь на него.

– Вантоза, кого ещё?

– А, этого! – сержант презрительно махнул рукой. – Говорил я тебе: бессмысленное это дело, не надо его брать. Парень просто хотел приключений. Искать его я не собираюсь, я не мамка ему.

– Вы думаете, он сбежал?

– Как же по-другому? Я сам видел: улепетывал, что пятки сверкали.

Расправив складки на мундире, Лаэрт сделал предположение:

– Может, он вернётся? Спросите вашего племянника, они, казалось, общались.

– Да какое мне дело… – закатил глаза Фонтенель, но все же обратился к Брюно, который шел по левую руку. – Не знаешь, твой дружок надумывал вернуться?

Молодой человек ответил ему недоуменным взором.

– Дружок?

– Жерминаль, нивоз, навоз… Как его?

– Вантоз? – понял Брюно и пожал плечами. – Не знаю, сержант. Я с ним не особо разговаривал.

Брюно явно отличался от дяди немногословием; с того момента, как он узнал подробности смерти отца, чело его отягчилось раздумьями, а слова затихли, эта характеристика обманчиво говорила о суровом нраве. Отнюдь, Брюно остался тем же добрым юношей, но уже с серьезными глазами. После таких перемен обычно говорят: «повзрослел». Изменения эти отразились на всем, как набегающая волна сметает город без пощады. Если прежде Брюно легко мог сказать Фонтенелю «дядя», то с недавних пор он пресек фамильярность, называя его сержантом и никак иначе.

Тем временем колонна приближалась к деревне, миновав ещё одну живую изгородь. За верхушками деревьев виднелась полуразбитая башня; белый флаг трепетал на смурном небе. Не нарушая молчания, адъютант Лаэрт указал на флаг рукой, и Фонтенель угрюмо кивнул, выругавшись на чистом солдатском.

За деревьями мелькнули силуэты. Точно охотничий пёс, почуявший дичь, сержант напрягся; сию секунду над полем прогремел его приказ:

– Оружие к бою!

Колонна забурлила движением, залилась лязгом ружей.

Лес отвечал ей таким же брожением, пока не изверг сотни крестьян. Их самодельный авангард, вооруженный отвоеванными у синих ружьями, вышел первым и лицом к лицу встретился с пушками.

– Пли! – заорал Фонтенель, и рев его утонул в пальбе.

Ядра рассекли небо и вдарили в гущу толпы; она зашлась яростным воем. Вандейские артиллеристы сыпали градом пуль, республиканцы отвечали им картечью. Подлетали в воздух куски земли и человеческих тел.

Наконец колонна солдат и толпа крестьян смешались. Арьергард вандейцев, не имея ружей, лавиной бежал на ряды республиканцев, вооружась вилами, пиками и ножами.

Сразу два человека осадили Лаэрта, но не успели они замахнуться, как он саблей перерубил шею первого и отсек руку второго.

– Левый фланг на тебе! – крикнул ему сержант в пылу сражения и исчез.

Заприметив в рядах крестьян выдающуюся фигуру, Фонтенель стал упорно расчищать себе дорогу к ней. Сей фигурой очевидно не был сельский житель: он носил отличную от остальных белую форму, парик, двууголку и держался прямо, показывая прекрасные навыки владения оружием. Он и был командиром этой «армии».

– Граф!.. – завопил селянин, предупреждая удар Фонтенеля и кидаясь ему наперерез.

Положив его одним махом сабли, сержант оказался прямо напротив того, кого назвали графом. Ледяные глаза с презрением впились в Фонтенеля, и меж двумя командирами завязался бой.

На помощь сержанту подтянулся авангард, отбивая подлые попытки атак со спины.

Пелена застелила взор Фонтенеля; он не чувствовал ничего, кроме ненависти, и сабля его взвизгивала так отчаянно, что порой на белом лице графа проступало подобие удивления. Однако и его соперник не жалел сил, изводя сержанта морально и физически.

Когда ему стало казаться, что схватка их тянется вечность, рука графа дрогнула, и удар Фонтенеля пришелся ему в плечо. Граф сжался от боли, пропуская следущий удар – в грудь.

Оттерев пот, застилавший весь мир, Фонтенель, тяжело дыша, осмотрелся. Застывшие ряды крестьян в страхе наблюдали смерть своего командира, и вскоре ужас вылился в панику:

– Граф Ле Бюк убит! Граф убит!

Последние их ряды спешно сдали позиции; за ними последовали артиллеристы, у которых кончился запас пороха, а за артиллеристами потянулись и остальные части. Те, что остались или не успели сбежать, были схвачены в плен.

Фонтенель попытался примерно оценить потери своего батальона, однако большая его часть уже продвинулась дальше, захватив деревню. Белый флаг давно уж пал, втоптанный в грязь; на ветру реял триколор.

Подоспев в наполовину опустошенную деревню с остатками батальона, Фонтенель нашел адъютанта выходящим из ветхой башни, где водрузили флаг. Рядом со стенами столпились десятки связанных вандейцев под надзором солдат.

– Это что за сборище? – недобро сощурился сержант.

– Пленные, – отозвался Лаэрт, с благодарностью принимая кружку вина от юной крестьянки. – Вот вам и хороший прием. Будете, сержант?

Но Фонтенель, не настроенный на столь душевный исход, омрачился:

– Об заклад бьюсь, отрава.

Не слушая его, адъютант все равно выпил.

– Так что за пленных ты притащил? – продолжал Фонтенель. – Я же сказал: пленных не брать.

– Успокойтесь, сержант, это лишь темный народ. Они сами не знают, кому подчиниться, и идут за своими идолами, ведь им не разъяснили ровным счётом ничего. Нельзя же убивать их за неведение.

Сержант ошеломленно уставился на Лаэрта.

– Я не понял, ты учить их собрался что ли? Их?! Да они разбойники, не больше! Им виселица, как мать родная! – чеканя каждое слово он повысил голос, от чего вздрогнули группы пленников. – Порезать, задушить, утопить. Всех и каждого. Мне не нужна здесь философия, Лаэрт…

– Я не философствую, – спокойно перебил его адъютант. – Только здраво рассуждаю. Давайте примем решение, когда стихнет жар сражения и человеческое обличие вернётся к нам. Так будет лучше.

– Лаэрт! – возмутился Фонтенель, но уже несколько по-ребячески.

– Нет-нет, а пока отведайте вина, – улыбнулся Лаэрт, вручая ему кружку. – Ну или отравы, как вы изволили это обозвать.

Выпустив пар, сержант отпил вина. Взор, только проясненный, вдруг снова затуманился мыслями.

– А где Брюно? – спросил он, озираясь. – Я ж просил его сразу подойти ко мне.

– А когда вы просили?

– Да когда стрелять начали.

Лаэрт задумчиво опустил бровь.

– Я не видел его с начала боя.

Липкое волнение разгоралось в груди сержанта. Отцовские чувства не были свойственны ему, и его отношение к племяннику лишь отдаленно напоминало любовь, но к роли заместителя его родителя он подошёл со всей ответственностью, точно принял бразды правления от павшего главнокомандующего. Сберечь сына своего брата Фонтенель считал долгом. Потерять полбатальона – значит быть плохим командиром, потерять Брюно – быть плохим человеком.

Широким шагом Фонтенель вторгся в скопление солдат, прервав их болтовню, и зычно крикнул:

– Позвать мне Брюно!

Завертелись головы, плечи заходили ходуном.

– Не видно его, – ответил кто-то.

– Его тут нет.

– Да ранили его! – воскликнул старый вояка. – Наверное, до сих пор на поле лежит.

Опасение стрелой пронзило сержанта. Круто развернувшись, он рысью было побежал обратно, однако сильная рука Лаэрта преградила путь.

– А ну-ка, смотри, – тихо бросил адъютант, кивнув на сельскую дорогу.

Навстречу им, неверной, словно хромой поступью брел человек в матросской куртке. Как ребенка, на руках он нес бледного Брюно; на нем не было мундира, лишь белая рубаха с пятном крови на уровне груди.

Окаменев, Фонтенель наблюдал эту сцену с совершенно пустой головой, не соображая, что и думать. Дар речи вынуждено вернулся к нему, когда незнакомец остановился напротив.

Лаэрт дал команду и на земле расстелили покрывало; без лишних слов незнакомец аккуратно опустил Брюно, и импровизированные носилки тут же подхватили четверо солдат.

– Ты кто такой? – взяв путника за грудки, прохрипел Фонтенель.

– Сержант… – послышалось слабое возражение, и сержант отмахнулся:

– Некогда, Лаэрт!

Однако Лаэрт ушел, а зов не утихал.

– Дядя…

Лишь тогда Фонтенель отпустил незнакомца и обернулся на звук. Еле слышно говорил Брюно; губы его шевелились, но слова ватой растворялись в воздухе. Не без трепета сержант склонился над ним и услышал:

– Он спас меня…

Путник все ещё стоял пред сержантом, когда тот поднял изменившийся взгляд.

– Один человек сказал мне, где можно найти приют для вашего раненого солдата, – проговорил незнакомец.

– Веди, – приказал Фонтенель. – Я пойду с тобой.

Процессия, возглавляемая путником, двинулась вдоль сельской дороги.

Едва ли не на самой окраине деревни он остановился у довольно бедного дома; здешний огород пребывал в упадке, а задний двор плавно перетекал в лес. Путник постучал, надвинув на лоб шляпу, и отошёл шага на два.

Отворилась дверь, и на пороге показался смуглый молодой человек с вихрами черных, как шторм, волос. Весьма недружелюбно он уставился на гостей и вместо вопросов лишь склонил голову.

– Месье, этот человек тяжело ранен… – начал путник, но его речь грубо оборвал Фонтенель, выступив вперед:

– Сколько тебе нужно денег?

Сей вопрос пробудил интерес в молодом хозяине.

– Пятьдесят ливров.

– А может пулю в лоб? – скривился сержант.

– Хорошо, двадцать пять, не меньше, – невозмутимо согласился тот.

– Как ваше имя?

– Эрван Крас.

– Вы возьмётесь поставить этого человека на ноги?

– За двадцать пять парижских ливров, да, – подтвердил молодой человек, свысока осматривая раненого Брюно.

Сержант кивнул, холодно изучив его и наклонился к племяннику.

– Как только вылечишься, обязательно догонишь нас. Тебе в таком виде нельзя идти, лучше остаться.

Взор Брюно затуманился, и солдаты понесли его в дом. Мысленно прощаясь с ним, Фонтенель вздохнул и обернулся к путнику, возвращая себе строгость.

– Скажите, месье, вы же идете вглубь Вандеи? – спросил путник.

– Во-первых, не «месье», а «гражданин». Во-вторых, да.

– Я бы хотел пойти с вами.

Губы Фонтенеля дрогнули в усмешке, и он фыркнул:

– Ну вот опять. Здесь, видать, медом намазано? – да позволено будет заменить употребленное им слово на «мед». – Зачем?

Путник не нашел ответа, потупив голову, но сержант неожиданно смягчился. Всё-таки этот человек спас его племянника от смерти.

– Ладно уж. Иди, если хочешь.

– Когда вы выдвигаетесь?

– Вечером.

– Тогда до этого времени я побуду с раненым, – и он последовал в дом за Брюно.