Богоматерь цветов: Пацанский флекс

ГДЕ ЛГУТ И СЕБЕ И ДРУГ ДРУГУ,

И ПАМЯТЬ НЕ СЛУЖИТ УМУ,

ИСТОРИЯ ХОДИТ ПО КРУГУ

ИЗ КРОВИ — ПО ГРЯЗИ — ВО ТЬМУ.

Игорь Губерман

-------------------------------------------------------------

Буду погибать молодым, буду погибать

Буду погибать молодым, буду погибать

Слава КПСС — Пацанский флекс

Шико и герцог Майеннский

Майенн сидел в кресле и читал свежую газету. В комнате пахло типографской краской, и его мясистые тупоносые пальцы были испачканы черным, когда он поднял руку.

— Всыпьте ему побольше, мэтр. Пусть знает свое место.

— Вы очень снисходительны, монсеньор. Я бы выбрал для этой цели не плетку, а бейсбольную биту, чтобы все кости этой дряни переломать.

— Тогда вы его убьете, а я обещал мадам сохранить жизнь этому таракану. Представляете, кто-то интересуется его тараканьей жизнью.

Майенн рассмеялся, колыхая складки под подбородком. Поправил манжету, и она тоже испачкалась газетными словами. Герцог приглушенно выругался. Потом сказал:

— Выньте у него кляп.

Изо рта выдрали красный пластиковый шар, оставивший тупой привкус.

— Он будет орать, монсеньор, — предупредил мэтр Николя Давид.

— Именно это я и хочу услышать.

— Не дождетесь, — просипел он, собирая во рту пластиковую слюну. — Знаете, герцог, я ошибался, вы совсем не толстый. В масштабах этой вселенной, по крайней мере. И я уверен, что в вашем внутреннем мире таится много прекрасного. Пять гамбургеров с картошкой-фри. А воспитывали тебя методом кнута и пряника, поэтому ты вырос жирным извращенцем. — Нервно, отвратительно суетливо затараторил: — Я вызываю вас, будем стреляться, при таких объемах противника я в любом случае попаду в цель!

Он дернулся безо всякого смысла, наручники впились в запястья; потный затылок, шея, голая спина; клубок скользких змей в животе, слои ужаса под кожей.

Он затараторил еще быстрее:

— Освободите мне руки, монсеньор, и я обниму вас как брата. Ах, да, нельзя объять!..

Майенн раздулся, как жаба, лицо пошло рябью; бумага хрустнула, смятая, полетела на пол.

— Необъятное!

— Приступайте!

Хлыст рассек мгновение накатившейся тишины, и в первые несколько секунд он ничего не почувствовал, а дальше чувствовал все.

— Блядь!

Этому ловкачу мэтру Николя Давиду удалось с первого удара выбить из его легких вопль.

— Вот ты и орешь, — сказал Майенн.

Свистнул хлыст, он вскрикнул и почему-то увидел чертову газету с заголовком, сочащимся репортерским медом, увидел дату «8 июня», увидел фотографию короля, пожимающего руку адмиралу Колиньи; оба улыбались, король застенчиво и ошеломленно, Колиньи принимал его обожание с бесстрастием древнего божества. Колиньи был бесстрастен и богоподобен, тучен и незыблем; из двух любящих один всегда подставляет щеку и делает вид, какой же я был кретин, пальцем деланный, хлыст свистел и свистел и свистел, она делала вид, я понял это, 8 июня.

— Я вас урою, монсеньор, — просипел он сквозь кислоту в горле. — Вы заплатите мне за это. Слышь, кусок сала?

— Ах, как страшно, — усмехнулся Майенн. — Мэтр, всыпьте ему еще.

На глаза наползли белые пятна, бумажный король с Колиньи исчезли, и Майенн исчез, и комната. Смерть, подумал он, оставляет то же самое количество клеток в организме, с этой точки зрения в мире ничего не изменится. А я могу превратиться в миллиарды сверкающих фотонов и рассеяться по Вселенной, узнав шесть миллиардов имен Бога. Они говорят: главная проблема атеиста в том, что ты хочешь помолиться, а молиться некому. Неправда. Засуньте свои клише себе в жопу. Я не спорю с существующими религиозными доктринами. Не признаю эталоны. Не нуждаюсь в вере. Вот так просто.

Его вытащили из темноты. Грубые руки тормошили и оживляли его. В лицо плеснули ледяной водой.

Два размытых силуэта. Апостолы Петр и Павел у жемчужных врат.

— Очнулся, мешок с дерьмом?

Ошибочка, апостолы мудак и мудак.

Ответить он не может. Язык, плохо выструганный у него во рту, придавило тяжестью.

Он лежит. Поначалу его приковали наручниками к настенному светильнику в очаровательных бронзовых завиточках. Завиточки исчезли, к его разодранной спине прилипала кровать. С потолка стекали подтеки желтой краски. Рассвет? А был вечер, он пошел на свидание, приволок букет роз размером с овцу, потому что был кретин, пальцем деланный. Она даже не пришла. Заманила его в свой дом, где его ждали.

Его всасывала темнота с ровной белой чертой посередине, как автобан. Я пойду по ней вперед. Другие дороги теперь мне закрыты, с таким-то пятнышком в биографии.

— Сдох? — спросил толстый голос.

Слова пробились сквозь завывания крови в ушах.

Вода снова плеснула в лицо.

— Нет, монсеньор, всего лишь отключился. — Пропыхтел кто-то, усердно потевший. — Не беспокойтесь.

— Я и не беспокоюсь. Когда он очнется, забейте его до смерти, я передумал. Этот сучонок задумал мне угрожать.

Низкий гул. Мокрый хлопок по щеке.

— Эй, клоун! Открывай глазки. Пей, в этом ведре полы мыли всего один раз. Смешно тебе теперь, ублюдок, смешно?

Низкий гул, боль, вода в рот. Мыло и грязь смешиваются в тошнотворном вкусе.

Они ржут, он хрипит и кашляет, омерзение выходит пеной на губах.

Спазм скрутил живот, и он попытался перевернуться набок.

— Поднимите его! — Крикнул Майенн.

Силуэты, маячившие на грани восприятия, приблизились. Он сдержал дурноту страшным усилием и боднул преграду плоти головой в грудь, а другому врезал ногой в тяжелом армейском ботинке в район паха, сшибив его на пол. Чуть не свалился, но устоял. Они взвыли и дернулись в разные стороны, расчистив ему узкий коридор свободы.

До окна было два шага, но он волок свое разбитое тело туда слишком долго, они почти успели схватить его. Он пнул кого-то ботинком по голени, и тот удачно упал на другого.

Он вскочил на подоконник, не зная, с какого этажа ему придется прыгать. Вечером у дома на него сразу навалились дюжие молодцы, оглушили и потащили его внутрь. Его могут ожидать гостеприимные объятия асфальта, до которого он долетит покойником, потому что умрет от разрыва сердца раньше, чем его разотрет в кровавую кашу.

Возможно, он ловит губами свои последние секунды. Возможно, это будет лучшим выходом из положения.

— Стой, урод черножопый! Стоять! Уйдет сейчас!

Господи, если ты есть… А, я забыл, тебя нет. Какой позор, что я думаю об этом. Мне стыдно перед собой, потому что я не знаю других авторитетов.

Если попытаться сгруппироваться…

Скрежет его зубов полосует ночной воздух. Лицо стекает вниз — это вода, мыло и страх.

Он не знает, закрыты ли его глаза.

Через какое-то время он доволакивает себя к проезжей дороге. Кто-то появится и задавит его 8 июня, я забыл, какой сейчас год. Кажется, у него сломана нога. Толстая девочка не смогла выброситься из окна. А худая смогла! Смешно тебе теперь, ублюдок, смешно?

Город стоит вокруг него, как холмы, дома слиты с небом. Электрические созвездия немы. Ровная черта посередине. Он берет чернила, красивое старинное перо и начинает выписывать на белой полосе своим великолепным каллиграфическим подчерком: «Герцог Майеннский — свиноёб». Бог улыбается ему из потоков мыслящего света.

Свет превратился в две режущие щели, забившиеся между ресниц. Раздался визг колес, скрип тормозов и вопли. Звуки шли из колодца темноты. Он ощутил прибытие смерти, но она остановилась недалеко от него и принялась орать.

— Блядь, блядь, бля! — Смерть сделала паузу в один выдох и завопила громче: — Мы кого-то задавили! Почему вы там сидите?

Распахнулась вторая дверца, из машины выбралось множество ног.

— Почему вы там сидите? — не унимался человек, хотя к нему уже подошли. — Где верные люди, которые всегда должны быть рядом со мной?

— Мы рядом с вами, — сказал холодный голос. — Просто, когда вы под кокаином, за вами невозможно угнаться.

— Тут покойник!

— Какой покойник?

— Ты что, слепой, Дю Га? Кровь Христова, какой ужас, правда?

В последних словах пробилось болезненное восхищение. Он замахал рукой, кажется, перекрестился.

— Ну, что там, Дю Га? Жив, мертв? Дю Га, отвечай! Дю Га!

Какой омерзительный гнусавый голос. Если он не заткнется, я ему врежу.

Его брезгливо потрогали кончиком ботинка, и он слабо застонал. И этому врежу. Ботинком меня, сука, трогает!

— Жив ваш покойник, монсеньор, — отвечал второй.

Теснившаяся вокруг толпа тянула вперед шеи.

На него обрушилось лицо в клочьях света автомобильных фар. Его обдало глубоким, сложносочиненным, сладко-пряным запахом; ночь раскатала по нему влажный вдох.

— Что с ним случилось?

— Мы его не сбили, — сказал холодный человек. — Видимо, последствия избиения. У него вся спина в крови. Нога сломана или вывихнута. Посмотрите, как он лежит.

— Пьяный, — сказал третий, источая презрение. — И полуголый. Бомж какой-то. Нашли с кем возиться, монсеньор.

— Нет, Сен-Люк, алкоголем не пахнет. Что до полуголых людей, — весь кокетливо завертелся, — думаю, мы не должны осуждать их, не так ли?

Череда хихиканий, красный гуттаперчевый рот, хаос кожи. Он словно резиновый.

Лицо разгладилось и отвердело.

— Помогите ему подняться.

— Что за блажь, монсеньор? — возмутился кто-то. — Вы что, теперь собираетесь подбирать бродяг с улиц?

— Куда вы его повезете? К себе? Он мебель перепачкает.

— Я куплю себе новую. Пора избавиться от того уродливого лимонного кресла.

— Это кресло подарил вам я, монсеньор.

— Правда, д’О? Я забыл.

— У него действительно жалкий вид.

— У кресла? Это точно.

— Ну, спасибо, блин, монсеньор.

— Могу я найти вам бездомную собаку, монсеньор? Ее вы тоже возьмете к себе.

— Я сказал, поднимите его. Сен-Мегрен, Сен-Люк, д’О! Живо!

Опять чужие руки, почти такие же грубые. Обильное дыхание недовольства.

Откуда такая заботливость, монсеньор, или как там тебя?

— Что произошло? — спросил его первый. — Тебя избили? Как ты здесь очутился? У тебя нога сломана, да? Кто ты такой?

Вопросы зудели над ухом. Монсеньор назойлив как муха.

С немалым трудом он разлепил губы.

— Горстка органических элементов. Фотон мыслящего света. Хуй знает.

Он закашлялся. Слова царапали гортань.

Один фыркнул из-за спины:

— Я говорил, что он пьяный!

— Псих, — прокомментировал другой.

— Господа, это прелестно! — взвизгнул первый.

Он уставился на него с полубезумным видом. Огромные зрачки застилали глаза.

— Этот человек страдает, — медленно сказал он, указывая на него пальцем. — Не только физически, но и духовно. Я вижу это, потому что сам знаю страдание.

Ресницы приклеенные. Физиономия раскрашенная. Он мне кое-кого напоминает.

— Давайте я его прикончу, чтобы не мучился, — предложил холодный.

— Иногда я не знаю, Дю Га, это сухой юмор, или у тебя каменное сердце.

— Сухой юмор. И у меня каменное сердце. Вы прекрасно это знаете, монсеньор.

Дю Га, Сен-Люк, Сен-Мегрен, что-то копошится в памяти… Неужели?.. Почему меня не подобрало более приличное общество? Пара сифилитичных шлюх, например.

Мимо промчалась, разбросав огни, машина, оглушила и ослепила его. Он обвалился на державшие его руки.

— Эй, эй, эй! — холодный втиснул окрик ему в уши. — Не падай!

Его встряхнули. Сколько неприязненных чужих прикосновений. Мир с жесткими краями. Я все режусь и режусь об него. Тошно.

— Монсеньор, он едва живой. Если хотите что-то сделать для него, делайте это сейчас. Лично я оставил бы его тут.

— Не сомневаюсь, — сухо сказал первый. — Несите его в машину, по дороге я решу.

— Не надо, — прохрипел он, собрав последние крохи сил. — У вас самый отвратительный голос в мире, монсеньор. Если я услышу его еще раз, я сдохну.

Поднялся возмущенный галдеж. Его снова встряхнули, и он больше не мог сдерживать рвоту, постаравшись, чтобы его стошнило на холодного. Тот разразился руганью, принеся ему первое удовлетворение за весь вечер.

— Гаденыш!

— Вряд ли он виноват в том, что ему стало плохо, Дю Га.

— Да? Поглядите на эту физиономию. Очередной гасконский прохвост. Он завтра спалит Лувр.

— Не будем выражать преждевременных надежд, — усмехнулся первый. — Почему вы застыли? Какое-то стадо черепах. Почему за мной никто не идет?

— Потому что за вами невозможно угнаться, когда вы под кайфом.

— Ладно, ладно. Сегодня мы совершим благородное дело и спасем человеку жизнь!

Накатила вторая волна тошноты. На спине пылала корка пожара.

— Не хочу, — он едва выталкивал звуки изо рта. — Голос. Сдохну.

Голос вдруг лишился вертлявых обертонов и суетливости.

Насмешливый и спокойный, он пощекотал шепотком его щеку.

— Значит, сдохнешь. Поехали.