Богатое чудо для бродяг

—Почему ты вообще рисуешь?Р..

—А почему не рисуешь ты?

Он замолкает, прерванный моей речью. Брови в недовольном порыве взмывают вверх, точно чёрные черточки птиц, под щелчок одного из моих тюбиков. Какое же у него все-таки выразительное лицо.

В нос ударяет затхлый запах Сены, наполняя мой вздох холодом осенней воды. Солнечные лучи только-только ускакали по черепице крыш, покинув нас, и приятный пейзаж реки в окружении суровых каменных стен превратился в простое маслянистое болото. Такое же грязное, как и пыльная мостовая вокруг нас.

Металл защелки приятно обжигает мне пальцы, вызывая мурашки по всему телу. Их россыпь ложится на кожу, от чего я невольно вспоминаю строчки из недавно прочитанной книги: "Её тонкие, совсем кукольные руки покрылись синевой гусиной кожи".

Забавное сравнение. Я даже не замечаю, как уголки моих губ поднимаются, пока чемоданчик оттягивает мне кисти.

Тяжеловат,конечно, ну да и что. Чувствую— значит, все еще живу, а большего мне и не надо.

—Так ты ответишь на мой вопрос? - я оборачиваюсь к его застывшем силуэту. Взгляд сразу же приковывает шарф: яркая оранжевая пряжа, столь выделяющаяся на фоне белого пальто.

На самом деле, я не знаю, какого он цвета. Опираюсь лишь на то, что мне как-то ответил Джон, но и этого мне мало. Я сам приписываю этим зеленым, на мой взгляд, клеточкам жаркий, почти пылающий цвет солнечного шара, и только тогда моя фантазия немного утихает.

—Зачем мне это? Я и так добился всего, чего хотел. Оставлю эту нишу для слабаков и размазни.

Жесткие плечики его драпа тут же встопорщились, словно хотели защитить его от моих слов. Но мы оба знаем, чем это закончится. Он всегда ждал моих ответов, вопрос лишь в том, смогу ли я его убедить?

Я тяжело вздыхаю, обдумывая фразу, что вертится у меня во рту. Тяну её медленно, будто бы желаю наполнить тем цветом, который сможет выразить и донести до собеседника значимость моих слов.

—Ты чувствуешь, но боишься показать это людям. Потому что через картину можно увидеть все, что хранит в себе человек. Я тоже чувствую, но в отличие от тебя, не стыжусь того, что у меня внутри, и поэтому рисую. Даже если ход моих мыслей может показаться кому-то неправильным.

Легкий пар поднимает ввысь вместе с моей до непривычия длинной речью, и мы оба смотрим на него, провожая это светлое облачко до момента его рассеивания.

Какое-то время каждый из нас молчит, размышляя над чем-то своим: я думаю лишь о том,что вечерний холод уже ощутимо царапал мои пальцы, заставляя грубую кожу покраснеть, а вот что творится в голове напротив ,не имею понятия, пока клаксон чьей-то машины не прерывает возникшую паузу.

—Вот. Это на сегодня. Место, как всегда, поймешь сам. Не опаздывай. И не забудь краски, —потрепанный корешок ложится в мою ладонь неожиданно,и я тут же сжимаю его так сильно, словно боюсь потерять только что полученное сокровище.

—"Виктор Гюго <"Собор Парижской Богоматери>"".

Собор? Неожиданно. Я поднимаю взгляд, наблюдая за тем, как Джон с напыщенной небрежностью подхватывает холст с подрамника. Для меня не секрет, что его пальцы, облаченные в белоснежные перчатки, на самом-то деле довольно бережно сжимают рамку, стараясь не смазать ещё не до конца засохшую краску.

Белые полы взметаются за спиной, сопровождая каждый его шаг по линии мостовой. В такие моменты мне казалось, что господин Харрис —не просто какой-то богатый человек, чьей странной прихотью было устраивать встречи с "больным" художником, а нечто большее, чего понять мне, возможно, никогда не дано.

Почему этот человек, чьи имя и фамилию я видел на строках газеты, устраивал эти разговоры и покупал мои картины в обмен на книги? По какой причине он устраивал шарады через их название или же содержание, зная, что я обязательно их прочитаю и пойму, куда он зовет меня в следующий раз? Я не знаю и не думаю, что узнаю когда-нибудь, но почему-то с первой нашей встречи, на лавочке в саду Тюильри, все равно прихожу в каждое место, ведомый ответом.

Может быть, и моя душа ищет уединения в этих еженедельных диалогах?

Хлопок дверцы и скрип шин выводят меня из мимолетных раздумий. Кажется, в компании Джона я действительно стал думать слишком много.

Странный он.

Однако и не менее странный я. Именно так мне сказал торговец Зариф, провожая взглядом мою плату за работу.

Остановившись на минуту, чтобы поудобнее перехватить мольберт и ящичек с инструментами, я продолжаю шагать меж тёмными переулками. Освещённый тротуар кончился давно и привычная темнота трущоб и лишений вновь плотным кольцом окружили меня. Вынужденного прожить здесь большую часть своей жизни, она не пугала меня: всего лишь отдавала уже привычным неприятным запахом болотной воды и некой подгоревшей каши.

Где-то среди этой бедноты прятался наш с друзьями подвал, где мы прожили бок о бок большую часть времени.

Может быть, в чем-то торговец и был прав. Однако есть то, в чем я уверен точно: книги, которые я ношу раз в несколько дней от господина Харриса, были спасение.

Объедки, которые приносил Сдерик с кухни, держали нас на ногах. Обноски и куски ткани, добываемые Хануф и Абди, служили нам неплохой одеждой. По крайней мере, так укусы мороза по ночам ощущались слабее.

А мои книги.. Мои книги были верой для нас всех. Каждый вечер, когда мы садились перед небольшим огарком сальной свечи, я читал эти ранее недосягаемые для нас истории и не мог не заметить, с каким придыханием друзья слушали мой голос.

Не мог не заметить и того, как загорались глаза Сдерика, когда он представлял себя на месте великого учёного, привнесшего в наш мир что-то нового и полезного для общества.

Не мог игнорировать то, как украдкой переглядывались Абди и Хануф, прижавшись друг к другу плечом к плечу, слушая романтическую историю о влюблённой паре.

И не мог не чувствовать того трепета внутри себя, когда сам погружался в холодные моря или жаркие пустыни во времена приключений.

Эти исписанные печатной машинкой, иногда подпорченные пятнами от кофе страницы отдаляли нас от сырости нашего подвала, представляя перед нами возможность ощутить себя теми, кем мы не являлись на самом деле. Для общества мы были лишь теми, кому не пристало родиться с золотой ложкой во рту, чьё выживание было смешно и убого, но это была наша жизнь, и мы пытались скрасить её как могли.

Каждому, даже бродягам, нужно во что-то верить. И один богатый, чудной человек помогал художнику, одарённому или же оскверненному, как считали многие, дальтонизмом, и его друзьям верить в маленькое чудо.