Part 4. Unholy.

Ночь окутала поместье своей бархатной, прохладной пеленой. Белая луна висела высоко, заливая каменные ступени и мраморные фигуры гаргулий мертвенно-бледным светом. Хосок стоял на крыльце, прислонившись плечом к колонне, и его пепельные волосы, чуть влажные от вечерней росы, мерцали в этом холодном сиянии. Он смотрел на одну из гаргулий, что возвышалась слева от входа, — на её оскаленную морду, на сложенные каменные крылья, на пустые глазницы, которые, казалось, смотрели прямо на него с той же безучастной тоской, что он чувствовал в собственной груди.

Он вздохнул. Медленно, с глубокой, вековой усталостью, которую мог понять только тот, кто прожил на свете несколько столетий.

— Наш господин теперь только и делает, что думает об этом смертном омеге, — произнес он, и его голос, тихий и ровный, прозвучал в тишине как эхо. — Забыл о делах, о бумагах, о заботах поместья. Раньше он был сосредоточенным, холодным, расчётливым. А теперь... — он замолчал, качая головой, и в его рубиновых глазах мелькнула тень беспокойства. — Если так пойдёт дальше, я сам буду подписывать все контракты и решать споры с соседними территориями. А это, поверь, не та участь, которой я для себя желал.

Юнги, сидевший на каменных перилах крыльца, лениво потягивал из яркого, пластикового пакета с кровью, который он держал в руках, словно это был обычный сок. В его глазах светилось то же спокойное, немного насмешливое любопытство, с которым он смотрел на мир уже больше сотни лет. Он оторвался от трубочки, облизнул губы и, посмотрев на бледный диск луны, произнес с лёгкой, игривой улыбкой.

— А мои мысли, например, заняты другим. — Он повернул голову, и его взгляд с хитрой, кошачьей наглостью упёрся в лицо блондина. — Знаешь, Хосок, если бы ты был омегой, я бы уже давно сделал тебя своим. Прямо за углом, не отходя от кассы. — он усмехнулся, обнажая клыки, и его голос стал чуть ниже, почти мурлыкающим. — А так приходится обхаживать, уговаривать, ждать, пока ты перестанешь строить из себя ледяную статую... Долго ещё мне играть в эти игры, а?

На лице Хосока медленно, как морозный узор на стекле, проступило выражение, которое трудно было описать словами. Его брови поползли вверх, нос чуть сморщился, а губы скривились в гримасе, которую можно было бы принять за тошнотворное отвращение, если бы не доля искреннего, неподдельного изумления. Он смотрел на рыжего вампира с таким видом, будто тот только что наступил в нечто крайне неприятное, оставленное крупным животным на дороге, и теперь пытался стряхнуть это с обуви, понимая, что след останется навечно.

— Юнги, — произнёс он, и его голос был холоден, как лёд на севере, — если ты продолжишь в том же духе, я лично прослежу, чтобы завтрашний завтрак состоял из твоего собственного языка, зажаренного на вертеле. — Он скрестил руки на груди, и в его взгляде читалась стальная, непоколебимая решимость. — И прекрати говорить о том, чтобы «взять меня за углом». Это звучит не только пошло, но и оскорбительно.

Юнги расхохотался — низко, гортанно, с искренним удовольствием, от которого его плечи затряслись, а пакет с кровью чуть не выскользнул из рук. Он откинул голову назад, глядя на луну, и его смех разнёсся по ночному парку, спугнув где-то вдалеке ночную птицу.

— Ох, Хо... Ты даже обижаешься красиво. — он вытер выступившую слезу уголком пальца, продолжая улыбаться. — Ты хоть понимаешь, что именно из-за этой твоей невозмутимости я не могу остановиться? Ты как неприступная крепость, которую хочется штурмовать вечность. — он снова приложился к трубочке, делая глоток, и его ледяной глаз блеснул в лунном свете. — И знаешь, что самое забавное? Ты ведь тоже не против, просто не хочешь себе в этом признаться.

Хосок фыркнул, и этот звук был настолько неожиданным для его обычно невозмутимой натуры, что он сам на мгновение замер, поражённый собственной реакцией. Затем он резко развернулся, направляясь к дверям, и бросил через плечо.

— Я не собираюсь участвовать в этом цирке. Если хочешь продолжать свои грязные намёки — делай это в одиночестве. — Он взялся за ручку двери и, не оборачиваясь, добавил, чуть мягче: — И, Юнги, если ты думаешь, что я хоть на секунду поверю в то, что ты способен на что-то большее, чем пустые слова, ты сильно ошибаешься.

Младший вампир проводил его взглядом, и в его разноцветных глазах промелькнула тень грусти, почти незаметной, утопленной в привычной насмешке. Он допил остатки крови, сжал пустой пакет в кулаке и, глядя на закрывшуюся дверь, прошептал в пустоту.

— А я всё равно буду ждать, Хосок. Даже если это займёт ещё сто лет.

Тем временем Тэхен, уставший и сломленный, всё ещё сидел впереди Чонгука на вороном коне, чувствуя, как холодное тело вампира прижимается к его спине, сковывая его движения. Они приближались к поместью, и в окнах уже зажглись тёплые огни, но для омеги этот свет не сулил ничего, кроме новой, ещё более страшной встречи с тем, чьё сердце он попытался обмануть.

Жеребец медленно, уверенно пересёк распахнутые ворота, и копыта его зацокали по чёрному камню подъездной дорожки. Охрана, стоявшая по обе стороны, молча поклонилась, не смея поднять глаз на хозяина, который держал перед собой дрожащую фигуру омеги. Он сидел неподвижно, чувствуя, как холодное тело вампира прижимается к его спине, как его руки, сжимающие поводья, почти касаются его собственных, и как дыхание мужчины, ровное и глубокое, касается его затылка. Он не знал, что будет дальше, но в груди его разрасталась тяжёлая, вязкая пустота, которая была хуже любого страха.

И вдруг он услышал его голос — не крик, не угрозу, а ровный, спокойный, почти мечтательный шёпот, от которого кровь стыла в жилах.

— Если ты ещё раз попытаешься сбежать, Тэхен... я запру тебя в этом особняке до конца твоей жизни. — Чонгук сделал паузу, и его голос стал мягче, почти ласковым, но в этой ласке было больше ледяной решимости, чем в любых криках. — Ты будешь видеть небо только через решётки. Будешь дышать воздухом только в тех комнатах, которые я тебе позволю. Ты станешь моей вещью, которую я прячу от мира в самой тёмной клетке, чтобы никто не мог тебя забрать. — Он наклонился чуть ближе, и его губы почти коснулись уха омеги. — Я не шучу. И ты это знаешь.

Юноша сглотнул, чувствуя, как его пальцы, сжимающие луку седла, немеют от напряжения. Но в голосе вампира не было злобы. Была только странная, почти болезненная нежность, как у того, кто боится потерять что-то бесконечно дорогое. И в этом контрасте — ледяная угроза и заботливое прикосновение — было больше жути, чем в любой открытой агрессии.

На самом деле Чонгук сейчас думал не о том, как наказать омегу. Он смотрел на тонкие царапины, что ветки оставили на его щеках, на разорванную рубашку, сквозь которую виднелись алые полосы на плечах, и внутри него что-то сжималось от боли.

«Он поранился... убегая от меня. Это моя вина, я не уследил», — пронеслось у него в голове, и он чуть крепче прижал Тэхена к себе, словно хотел защитить его от мира, который всегда будет ранить его.

Конь остановился у мраморной лестницы, и черновласый ловко спрыгнул на землю, не выпуская поводьев. На крыльце, где ещё минуту назад сидел Юнги, теперь было пусто — рыжий вампир быстро поднялся со своего места, заметив приближение хозяина, и бесшумно спустился на нижние ступени, встречая их. Его разноцветные глаза скользнули по Тэхену, по его разорванной одежде и бледному лицу, и в них мелькнула лёгкая тень любопытства, но он промолчал.

Главный вампир, не глядя на него, протянул руку и легко снял юношу с седла, забирая его на руки, как ребёнка. Омега, лишённый сил и желания сопротивляться, безвольно повис в его объятиях, и его голова, уставшая и тяжёлая, опустилась на плечо старшего. Он не обнял его за шею — он просто висел, как кукла, чьи нитки оборваны, чувствуя, как холодные, но надёжные руки держат его, и как этот холод проникает сквозь его собственную, горячую кожу.

Чонгук, обернувшись через плечо, бросил короткую команду разноглазому, который всё ещё стоял на нижней ступени, ожидая распоряжений.

— Найдите коня Тэхена, верните его в конюшню и проверьте, не поранился ли. — Он сделал паузу и добавил, чуть тише, но так же твёрдо. — И сообщите мне, как только найдёте.

Юнги коротко кивнул, но его взгляд снова скользнул по омеге, по тому, как он безвольно висел в руках хозяина, и на его губах появилась едва заметная, понимающая усмешка. Он уже понял, что этот смертный значит для хозяина гораздо больше, чем просто интересная игрушка. Но он промолчал, развернулся и бесшумно исчез в темноте парка, направляясь к конюшням.

А Чонгук начал медленно подниматься по ступеням, держа Тэхена на руках, и каждый его шаг был уверенным и плавным, словно он нёс не человека, а самое хрупкое, самое драгоценное сокровище, которое боялся уронить. Мальчишка чувствовал, как его тело касается холодной груди вампира, как его дыхание касается его макушки, и в этой близости, в этой насильственной нежности, было что-то, от чего его сердце начинало биться быстрее, наперекор его собственной воле.

Он закрыл глаза, позволяя себя нести, и в голове его кружилась одна мысль: «Что же ты делаешь со мной, Чонгук? Почему я не могу тебя ненавидеть так, как должен?»

Дверь особняка открылась перед ними, впуская их в тёплый, золотистый свет холла, и когда они переступили порог, Тэхен почувствовал, что всё, что было до этого — лес, побег, страх, — осталось снаружи, за этой дверью. Теперь он снова был внутри, в этом каменном гнезде, из которого не было выхода.

Омега не заметил, как его внесли в комнату. Он был слишком погружён в свои мысли, слишком опустошён, чтобы осознавать, куда его несут и где он окажется. Только когда холодный воздух сменился другим, более спёртым, и когда его тело ощутило под собой что-то мягкое, шёлковое и прохладное, он приоткрыл глаза, оглядываясь.

Это была не его комната. Здесь было темнее, сумрачнее. Стены, обшитые тёмным деревом, почти чёрным, поглощали свет редких свечей, что стояли в углах на высоких подсвечниках. Окна были огромными, панорамными, но за ними не было видно луны — только густая, непроглядная тьма ночи, которая казалась бесконечной. Кровать, на которую его усадили, была широкой, массивной, и её бордовые шёлковые простыни струились мягкими волнами, касаясь его обнажённых рук, словно сама кровь, застывшая в ткани. В комнате пахло тем же деревом, что и в библиотеке, смешанным с лёгким, едва уловимым запахом дыма и чего-то холодного, металлического, как иней на рассвете. Это была комната хозяина. Его личное пространство, его убежище, его логово.

Чонгук бережно посадил его на край кровати, и его руки, всё такие же холодные, но теперь почти невесомые, отпустили его тело, давая ему возможность сесть прямо. Он не сказал ни слова, просто развернулся и бесшумно скользнул в сторону, где за тёмной резной ширмой угадывалась дверь. Тэхен услышал звук льющейся воды, затем шаги, и через мгновение вампир вышел обратно, держа в руках небольшую кожаную аптечку. Она была старой, потёртой, с медными застёжками, и когда вампир открыл её, оттуда донёсся запах трав и спирта.

Он опустился перед омегой на колени, и это движение было таким естественным, таким привычным, что юноша на мгновение забыл, кто перед ним — монстр, похититель, или просто тот, кто хочет помочь. Чонгук взял ватный диск, смочил его в тёмной жидкости и, подняв глаза на затихшего юношу, тихо произнес.

— Не двигайся. Будет немного щипать.

Он начал обрабатывать ссадины на его щеках, аккуратно, почти невесомо, касаясь кожи кончиками пальцев, которые держали диск. Тэхен вздрогнул от холодного прикосновения, но не отстранился. Он смотрел на вампира, на его сосредоточенное лицо, на его алые глаза, которые теперь были мягче, теплее, чем когда-либо, и чувствовал, как внутри него что-то ломается. Этот вампир, который мог бы разорвать его в клочья за побег, сидел сейчас перед ним на коленях и обрабатывал его царапины, как ребёнку.

Чонгук провёл ватным диском по его скуле, затем по виску, затем опустился ниже, к шее, где ветки оставили самые глубокие следы. Его пальцы касались кожи с такой бережностью, будто он боялся причинить ему ещё большую боль, и омега чувствовал, как его дыхание становится прерывистым, как сердце начинает биться чаще, наперекор всему, что он знал о себе.

Он сидел неподвижно, позволяя вампиру делать своё дело, и в его голове всё ещё кружились мысли о смирении, о том, что он навсегда останется здесь, в этом особняке, в этой комнате, в руках этого существа. Он уже почти принял свою участь — быть вечным пленником. Но когда он смотрел на вампира, на его сосредоточенное лицо, на его дрожащие ресницы, на то, как он закусывает губу, чтобы не сделать больно, Тэхен начинал сомневаться.

Этот хищник, который мог бы выпить его досуха и забыть, почему-то целовал его, оберегал, лечил его раны. Зачем? Что он хотел от него? И почему в глубине этих кровавых глаз юноша видел не голод, не жажду крови, а что-то другое — что-то, что он боялся назвать, потому что это было слишком страшно, слишком невероятно, слишком похоже на то, что могло сломать его окончательно.

Чонгук, закончив обрабатывать ссадины на шее, отложил ватный диск и поднял на него взгляд. Их глаза встретились, и в этом взгляде было столько всего — и тихая тоска, и нежность, и обещание, которое он не мог произнести вслух. Он протянул руку и осторожно, как будто прося разрешения, коснулся его щеки, проводя большим пальцем по скуле, стирая невидимую слезу, которую Тэхен даже не заметил.

Младший смотрел на него, чувствуя, как его собственное дыхание замирает, как этот холодный, ледяной вампир с алыми глазами смотрит на него с такой уязвимостью, с такой мольбой, что у него перехватывает горло. Он не знал, что ответить. Он не знал, как реагировать на то, что этот монстр, который держит его в клетке, просит у него прощения и боится причинить ему боль.

И в эту секунду он понял: Чонгук не был тем, кого он должен бояться. Он был тем, кто боялся потерять его. И юноша медленно, почти несмело, поднял свою руку и коснулся пальцев вампира, лежащих на его щеке. Этот жест был робким, почти невесомым, но в нём было столько сказано, что черновласый и хладнокровный мужчина замер.

Они сидели так в тишине, в этой тёмной, бордовой комнате, и лунный свет, пробивающийся сквозь панорамные окна, падал на их сплетённые руки, освещая тонкую, хрупкую нить, которая начала связывать их вместе, невидимая, но прочная, как сталь.

Чонгук не выдержал. Этот момент, эта тишина, этот робкий жест — рука Тэхена, коснувшаяся его пальцев, — сломали последнюю плотину, которую он веками строил вокруг своего сердца. Он медленно, будто давая омеге время отстраниться, потянулся к нему, и его губы, холодные и мягкие, встретились с губами омеги — пухлыми, тёплыми, чуть припухшими от переживаний. Поцелуй был осторожным, почти невесомым, как будто он боялся спугнуть это хрупкое доверие, которое только начало прорастать между ними. Он не торопился, не настаивал, просто чувствовал, как губы омеги дрожат под его собственными, как его дыхание становится прерывистым, как его тело, всё ещё напряжённое, начинает постепенно таять, поддаваясь этой ледяной ласке.

Тэхен не знал, что с ним происходит. Он должен был оттолкнуть его, должен был закричать, вырваться, убежать, но его тело вдруг подалось навстречу этому холодному рту, и его губы приоткрылись, впуская его дыхание. Из его груди вырвался тихий, почти беззвучный выдох, и в воздухе повис лёгкий, сладковатый аромат жасмина — феромоны омеги, которые он не мог контролировать, которые выдавали его с головой, говоря вампиру то, что его собственные слова никогда бы не сказали: «Я хочу этого. Даже если это моя гибель».

Мужчина почувствовал этот запах — тонкий, пронзительный, ударивший в голову сильнее любого вина, — и в его груди что-то сжалось до боли. Он готов был перегрызть глотки всему миру, каждому, кто посмел бы встать между ним и этим существом, которое сейчас лежало в его руках и отдавалось его поцелуям, не сопротивляясь, не боясь. «Эта прелесть», — пронеслось у него в голове, — «эта хрупкая, живая, тёплая прелесть будет моей. Только моей. Навсегда».

Юноша, чувствуя, как вампир нависает над ним, неловко попытался приподняться, чтобы Чонгук не наклонялся, не напрягал спину, сделать это удобнее для него. Но едва он начал движение, как сильная холодная рука мягко, но уверенно толкнула его обратно, укладывая на шёлковые простыни. Чонгук навис над ним, заслоняя собой тусклый свет свечей, и его фигура, чёрная и величественная, казалась тенью, которая окутывает мир. Он отшвырнул аптечку в сторону, и та с глухим стуком упала на ковёр, освобождая его руки, чтобы они могли полностью принадлежать тому, кто лежал под ним.

Он не говорил ни слова — они сейчас были лишними. Всё, что он хотел сказать, он говорил своими губами, своей осторожностью, своими пальцами, что касались лица сдавшегося в его руки юноши, его шеи, его плеч, путаясь в разорванной ткани рубашки. Тэхен, в свою очередь, отвечал на поцелуй, и его руки, дрожащие и неуверенные, медленно, робко поднялись и обвили шею вампира. Он притянул его к себе, чувствуя, как холод его тела смешивается с его собственным жаром, как эта ледяная кожа становится единственно реальной точкой в этом мире, который рушился вокруг него.

Он перестал бояться. Когда клыки вампира вновь коснулись его нижней губы, он не отпрянул, не закричал. Он просто замер на мгновение, чувствуя, как острая, холодная сталь касается его кожи, как старший медленно, почти нежно, проводит по ней кончиком языка, пробуя на вкус кровь, что выступила из ранки. Это было так интимно, так жутко и так пьяняще, что у юноши перехватило дыхание. Он чувствовал, как вампир вбирает его кровь — каплю, другую, — как его язык скользит по ранке, затягивая её, облегчая боль, и в этом было столько страсти, столько голода, что Тэхен невольно подался ему навстречу, сильнее прижимаясь к нему, сильнее сжимая пальцы на его затылке.

Он не думал о том, что это неправильно. Он не думал о том, что этот мужчина — вампир, который держит его в клетке, который похитил его и грозился запереть навечно. Всё, что он чувствовал — это холодные губы на своих губах, это ледяные руки, что касались его талии, и странное, невыносимо сладкое тепло, которое разливалось где-то в груди, заставляя его забывать обо всём на свете.

Чонгук чувствовал, как сердце омеги бьётся под его пальцами — быстро, бешено, как у загнанного кролика, но в этом биении уже не было страха. Там была жизнь, страсть, то, что он так долго искал и никогда не находил за все свои бесконечные века. Он углубил поцелуй, и его рука, скользнув под рубашку, коснулась горячей, влажной кожи Тэхена, чувствуя, как он вздрагивает от этого прикосновения, как его тело выгибается ему навстречу, как он полностью отдаётся ему, без остатка.

Он не мог остановиться. Его руки теперь двигались с почтительной нежностью, исследуя каждый сантиметр тела под тонкой тканью рубашки. Одной рукой он опирался о постель рядом с головой живого юноши, удерживая себя над ним, а второй, скользнув под разорванную ткань, касался его кожи, горячей и дрожащей от каждого прикосновения. Его пальцы нашли маленькие, твёрдые соски омеги, и он начал массировать их медленно, чувственно, с той же тщательностью, с какой он обрабатывал его ссадины.

Тэхён выгнулся дугой, издавая в поцелуй приглушённый, почти жалобный мык, который тут же потонул во рту вампира. Его лицо залилось пунцовым румянцем — от стыда, от удовольствия, от осознания того, что он позволяет этому существу делать с ним всё, что тот хочет. Он забыл, где находится. Забыл, кто он и кто перед ним. Всё, что осталось в его мире, — это холодные губы на его губах, прохладные пальцы, касающиеся его груди, и странное, тягучее тепло, которое разливалось внизу живота, заставляя его тело извиваться под вампиром, как у змеи, ищущей тепла. Его ладони, всё ещё дрожащие, но теперь уже не от страха, а от желания, медленно спустились по спине Чонгука, нырнули под его рубашку и коснулись его кожи напрямую. И когда он почувствовал этот холод, идеальный, гладкий, мраморный, его пальцы начали поглаживать её, окутывая теплом ледяную поверхность, словно пытаясь согреть статую, вдохнуть в неё жизнь.

Мужчина замер на мгновение, чувствуя это тепло, что разливалось по его спине, проникало под кожу, заставляя его древнюю, застывшую кровь снова шевелиться в жилах. Он прикрыл глаза, вдыхая запах жасмина, который теперь смешивался с ароматом возбуждения, страсти, желания, и снова впился в его губы — глубже, настойчивее, требуя большего.

А затем раздался треск. Ткань рубашки, и так уже изорванная ветками леса, не выдержала его нетерпеливого движения, и разошлась, разлетелась в стороны, а пуговицы с глухим стуком рассыпались по полу, скатываясь под кровать. Чонгук оторвался от его губ, его алые глаза блеснули в полумраке, и он, не тратя времени на слова, скользнул губами по его подбородку, по шее, по той самой нежной, пульсирующей жилке, которую он так долго хотел укусить, но теперь хотел лишь целовать. Его губы касались кожи омеги мягко, почти благоговейно, оставляя за собой влажные, прохладные следы, которые тут же загорались огнём на горячем теле Тэхена. Он целовал его шею — медленно, смакуя, оставляя засосы, багровые и алые, которые будут напоминать ему об этой ночи ещё много дней. Он старался не царапать его клыками, не причинять боли — только ласкать, только пробовать на вкус, только впитывать его дрожь.

Тэхену казалось, что он горит. Всё его тело пылало под этим ледяным прикосновением, контрастируя с холодом вампира, создавая ту самую искру, которая могла бы сжечь дотла целый мир. Он вытянул шею навстречу ему, подставляясь, прося большего, и его руки, всё ещё лежащие на спине Чонгука, сжались, притягивая его ближе, настолько близко, насколько это было возможно. Внизу его живота разрастался жар — густой, липкий, требующий выхода, и он чувствовал, как его тело начинает двигаться в такт этим поцелуям, как его бёдра приподнимаются, касаясь холодного тела вампира, ищущего ответа на эту мучительную, сладкую боль.

Когда вампир опустился ниже, к его груди, и его язык коснулся соска, юноша не сдержался. Из его горла вырвался почти вой — громкий, отчаянный, полный наслаждения, которое невозможно было скрыть. Его тело выгнулось, пальцы впились в спину вампира, оставляя красные следы на мраморной коже, и он слышал, как в ответ из груди черновласого вырвался низкий, довольный рокот — хищный, гортанный, похожий на рычание, которое вибрировало где-то глубоко внутри, передаваясь через его губы прямо в тело омеги.

Этот звук был тем, что сломало последнюю стену. Тэхен чувствовал, как его сознание уплывает, как реальность перестаёт существовать, как остаётся только этот холод, этот жар, этот мужчина, который держит его в своих руках и делает с ним всё, что захочет.

А Чонгук, чувствуя этот вой, эту податливую, горячую плоть под своими руками, понял, что никогда, ни за что на свете не отпустит его. Этот омега стал его одержимостью, его смыслом, его жизнью, которая воскресала из мёртвых в его объятиях.

Мужчина не останавливался. Его губы, прохладные и мягкие, продолжали свой путь вниз, оставляя влажные дорожки на горячей коже Тэхена. Он целовал каждую ложбинку, каждую выступающую косточку, каждый сантиметр этого трепещущего тела, которое под ним извивалось и стонало, забывая о стыде. Язык его скользнул по животу, опускаясь к пупку, и он с нескрываемым удовольствием вылизал эту маленькую впадинку, чувствуя, как омега вздрагивает и выгибается под ним, как его пальцы впиваются в его плечи. Тэхен приоткрыл глаза затуманенные, влажные, смущённые, и бросил короткий, робкий взгляд на вампира, который сейчас был занят тем, что разбирал его тело по частям, изучая каждую его реакцию. Этот взгляд был полон смешанных чувств — и стыда, и желания, и страха, и чего-то большего, что он боялся себе признать.

И вдруг он почувствовал холодные пальцы на своих тазовых костяшках. Чонгук ловко, без лишней спешки, начал стягивать с него брюки вместе с нижним бельём, и омега, ощутив, как ткань скользит по коже, инстинктивно поджал ноги, сжимая бёдра в защитном жесте. В груди его ёкнуло, и он чуть приподнялся на локтях, готовый, возможно, сопротивляться, просить остановиться, но когда он встретился взглядом с Чонгуком, эти алые глаза смотрели на него так остро, так властно, с такой непоколебимой уверенностью, что все слова застряли у него в горле. В этом взгляде была сила, которая не терпела возражений, и в то же время — обещание чего-то большего, чего-то такого, что заставило юношу медленно, с глубоким вздохом, расслабиться и откинуться обратно на шёлковые простыни.

Он позволял. Он сдавался. Он отдавал себя в руки этого холодного, древнего и хладнокровного существа, которое смотрело на него, как на самое драгоценное сокровище.

Ткань упала на пол, бесшумно скользнув по коже, и вампир, чуть отстранившись, развёл его ноги шире, открывая перед собой всё, что было скрыто до этого момента. Его взгляд, внимательный и изучающий, скользнул по стройным бёдрам, по аккуратному, розовому члену, который уже начинал подавать признаки возбуждения, подёргиваясь, по влажному, тёмному колечку мышц, которое пульсировало в такт его дыханию, по гладкой, бархатистой коже внутренней стороны бёдер. Он смотрел на него с таким же восхищением, с каким смотрит скульптор на свою только что законченную работу, и в этом взгляде не было пошлости, только благоговейное любопытство и жажда познать каждую частичку этого тела, которое теперь принадлежало ему.

Тэхен, чувствуя на себе этот пристальный, кристально-чистый взгляд, издал короткий, сдавленный писк и, не в силах выдержать такого внимания, дёрнулся, натягивая на себя край шёлкового одеяла и пряча в него своё пылающее лицо. Вампир не видел, но чувствовал, как его щёки горят огнём, как его тело дрожит от смущения и возбуждения одновременно, как он готов провалиться сквозь землю, но в то же время хочет продолжения, хочет чувствовать эти холодные руки, этот язык, который сейчас, он знал, приблизится к нему.

И черновласый мужчина приблизился. Сначала — лёгкое дуновение холода на влажной головке, и младший вздрогнул, инстинктивно приподнимая бёдра. А затем в ход пошёл язык. Шершавый, прохладный, он медленно, методично начал оглаживать головку члена, проводя по самой чувствительной её части, по уздечке, заставляя омегу вцепиться в одеяло, которое он сжимал на лице. Чонгук пробовал его на вкус, как редкий деликатес, и его движения были медленными, почти ленивыми, но в них было столько сосредоточенной, хищной нежности, что Тэхен чувствовал, как его разум начинает затуманиваться.

Когда губы вампира сомкнулись вокруг головки, вбирая её в себя, как леденец, и он начал посасывать её, не спеша, смакуя, омега дёрнулся всем телом, поджал пальцы на ногах и издал громкий, протяжный вой, который был похож на стон, на плач и на мольбу одновременно. Он вцепился в одеяло, завывая в него, и его ноги инстинктивно сжались, пытаясь свестись вместе, пытаясь спрятаться от этого ошеломляющего, почти невыносимого ощущения. Но Чонгук, почувствовав это движение, только крепче обхватил его бёдра, удерживая их широко разведёнными, устраиваясь между ними идеально, с той же уверенностью, с какой хищник располагается над своей добычей.

Юноша слышал, как его собственное дыхание превращается в прерывистые, рваные всхлипы, как его сердце колотится где-то в горле, как его тело поддаётся этому холодному, неутомимому рту, который высасывал из него остатки воли. Его пальцы разжались, и одеяло соскользнуло, открывая его лицо — раскрасневшееся, с влажными ресницами, с приоткрытыми губами, с которых срывались бессвязные, отчаянные звуки.

Он больше не мог сопротивляться. Он больше не хотел. Он хотел только продолжения — этого холода, этого огня, этого странного, пугающего и невероятно сладкого ощущения, что он полностью, без остатка, принадлежит этому мужчине.

А вампир, чувствуя, как омега начинает сдаваться его ласкам, как его тело тает под его языком, как его стоны становятся громче и чаще, только ускорил темп, углубляя поцелуи, вбирая его глубже, заставляя его забыть о мире, о времени, о том, кто они есть на самом деле. Он хотел слышать только эти звуки, чувствовать только эту дрожь и знать, что он — единственный, кто способен вызывать её.

В комнате, освещённой лишь бледным лунным светом, раздавались только прерывистое дыхание, влажные, посасывающие звуки и тихий, почти мурлыкающий рокот вампира, который был доволен, как сытый хищник, получивший самое лакомое блюдо.

Чонгук двигался медленно, но уверенно, постепенно вбирая в себя весь член Тэхена, пока тот не оказался полностью в его рту. Его движения были осторожными, выверенными — он старался не задеть нежную кожу своими клыками, чувствуя, как омега под ним начинает таять, как его тело становится податливым и послушным. Он ускорил темп, и юноша, не в силах сдерживаться, запустил пальцы в пепельно-чёрные волосы вампира, сжимая их, перебирая пряди, играя с ними, как с шелковыми нитями. Его глаза закатились, веки дрожали, и он чувствовал, как его сознание уплывает, растворяясь в этом холодном, но таком умелом рте, который высасывал из него остатки воли.

Он не хотел, чтобы это заканчивалось. Он хотел, чтобы этот момент длился вечно — это чувство, когда он полностью отдаётся во власть этого существа, когда его тело перестаёт принадлежать ему, становясь инструментом наслаждения. Но тело его уже начинало содрогаться, предчувствуя разрядку, и он вцепился в волосы вампира, притягивая его ближе, сжимая пальцы на его затылке, заставляя его углубиться ещё немного. Его дыхание сбилось, превратившись в прерывистые, рваные всхлипы, и когда он почувствовал, что больше не может сдерживаться, из его горла вырвался тихий, протяжный стон, и он кончил прямо в рот вампиру, чувствуя, как его тело содрогается в волнах острого, почти болезненного удовольствия.

Чонгук принял его, проглотив всё до капли, и его глаза, алые и блестящие в полумраке, смотрели на омегу с хищным, но мягким удовлетворением. Он осторожно выпустил член, обсосав головку в последний раз, стирая языком каждую каплю, чтобы на коже не осталось ни следа его семени. Он поднялся, нависая над Тэхеном, и его взгляд скользил по этому разнеженному, утопающему в неге телу — по его дрожащим бёдрам, по приоткрытым губам, по влажным ресницам, по разметавшимся по подушке тёмным волосам. Он был прекрасен. Разбитый, сломанный, полностью отдавшийся ему — и от этого становилось ещё слаще.

Брюнет тяжело дышал, чувствуя, как его тело постепенно возвращается к реальности, как дрожь, сотрясавшая его, начинает утихать. Он был измотан, опустошён, но в этой опустошённости было странное, почти болезненное блаженство. Он не мог пошевелиться — только лежать, чувствуя, как его сердце медленно успокаивается, как дыхание становится ровнее. Он приоткрыл глаза, чтобы увидеть, как Чонгук, улыбнувшись той самой, довольной улыбкой, наклонился к нему и поцеловал его в лоб — мягко, почти по-отечески, как будто он был самым дорогим сокровищем.

— Ты устал, — тихо сказал мужчина, и его голос был бархатистым, тёплым, лишённым обычной ледяной нотки. — Отдыхай.

Он осторожно, с той же бережностью, с какой обрабатывал его ссадины, укутал свою прелесть в шёлковое одеяло, подтыкая его под бока, чтобы ему было тепло и уютно. Тэхен почувствовал, как его тело проваливается в мягкую, тёплую перину, как его веки становятся тяжелыми, как сон начинает окутывать его, унося в свои спасительные объятия. Он видел, как Чонгук, потушив свечи, усаживается в кресло напротив кровати, и в полумраке его алые глаза всё ещё горят, наблюдая за ним, охраняя его сон, как верный страж.

Он хотел что-то сказать, но язык не слушался. Только тёплая, благодарная улыбка, тронувшая его губы, прежде чем сон окончательно сомкнул его веки. Он уснул, чувствуя себя в безопасности — впервые за долгое время, впервые в этом проклятом поместье, в присутствии этого опасного, но такого бережного хищника.

Черновласый вампир сидел в темноте, наблюдая, как его прелесть медленно, безмятежно погружается в сон, как его дыхание становится ровным и глубоким, как его лицо разглаживается от напряжения, становясь почти ангельским. Он не сводил с него глаз, и в его груди разливалось то же тепло, что он чувствовал, когда касался его кожи. Он знал, что всё только начинается. Что завтра будут новые вызовы, новые страхи, новая борьба. Но сейчас, в этой тишине, освещённой лишь лунным светом, он мог просто смотреть на него и чувствовать, что впервые за долгие века он жив.