Part 3. Newmoon.

***

— Господин Чон, зачем ждать? Просто берёте и делаете его своим. Он ведь уже ваш. Буквально лежит у вас в руках. Чего тянуть?

В кабинете Господина Чона царил полумрак, смягчённый тёплым светом настольной лампы с зелёным абажуром. Тяжёлые портьеры были задернуты, защищая комнату от последних лучей угасающего дня, и лишь редкие свечи на каминной полке мерцали живым, танцующим огнём. Сам хозяин сидел во главе массивного Т-образного стола из тёмного дуба, склонившись над стопкой бумаг, которые он просматривал с той же сосредоточенностью, с какой хирург изучает рентгеновские снимки. Его рубашка, чёрная, тонкая, была расстёгнута на верхние две пуговицы, и на воротнике, почти незаметно, остался лёгкий, едва уловимый след жасмина. Того самого, что витал вокруг Тэхена, когда он дрожал в его объятиях.

Юнги сидел напротив, развалившись на стуле с наглой грацией кота, который знает, что ему всё сойдёт с рук. Его разноцветные глаза блестели в полумраке, и он с явным удовольствием наблюдал за хозяином, который, казалось, был полностью поглощён работой. Но рыжый знал лучше. Он видел, как пальцы старого вампира по годам слегка задерживаются на бумагах, как его взгляд на мгновение уходит в сторону, в никуда, и как на его бледных губах появляется та самая, едва заметная усмешка, которая не сулила ничего хорошего.

Чонгук не поднял глаз от бумаг. Он лишь чуть усмехнулся, едва заметно, одними уголками губ, и продолжил что-то подчёркивать ручкой — тонкой, серебряной, с чернилами цвета воронова крыла. Его движения были спокойными, размеренными, и в этой невозмутимости чувствовалась вековая мудрость, которую молодой вампир, при всей своей дерзости, не мог до конца понять.

— Слишком просто, — наконец произнёс мужчина, и его голос, тихий и бархатистый, прозвучал как эхо из глубины веков. — Взять силой то, что ты хочешь, может любой глупец. Но сделать так, чтобы жертва сама захотела, сама пришла и сама попросила... — он поднял взгляд, и его алые глаза встретились с глазами Юнги, — вот это искусство. Это требует времени, терпения, и понимания того, что слаще всего та добыча, которая приходит к тебе добровольно.

Юнги фыркнул, но в его глазах мелькнуло любопытство. Он был молодым обращённым в начале XX века, когда мир уже начинал меняться, когда электричество вытесняло свечи, а поезда — кареты. Он шёл в ногу со временем, читал современные книги, смотрел на романтику сквозь призму нового века, и ему казалось, что Чонгук застрял в своих средневековых играх, в этих опасных танцах с добычей, которые могли длиться веками.

— Ну-ну, — протянул Юнги, и его ледяной глаз блеснул озорным огоньком. — Глядишь, Вы так до следующего столетия будете ждать, пока он сам к вам в постель придёт уже старым. А он, может, и не против был бы уже сегодня. Вы бы видели его лицо, когда вы целовали его в библиотеке. Я слышал даже через камеру, как он дышал. — Он усмехнулся, и его голос стал почти шёпотом, полным ехидства.

Чонгук не ответил. Он лишь чуть приподнял бровь, и на его лице промелькнула тень той самой опасной, хищной улыбки, которая заставляла даже самых дерзких вампиров замолкать на полуслове. Он уже открыл рот, чтобы сказать что-то, как вдруг дверь кабинета бесшумно приоткрылась, и на пороге появился Хосок.

Пепельноволосый вампир шагнул внутрь, и его лицо было, как всегда, невозмутимым и холодным. Но стоило Юнги, услышав звук двери, обернуться и расплыться в своей обычной насмешливой улыбке, как брови Хосока чуть дёрнулись, и он едва заметно закатил глаза. Он прошёл к столу и сел по другую сторону стола, напротив рыжего, так что они оказались лицом к лицу, разделённые лишь столом и фигурой хозяина во главе.

Мин тут же вскинулся, подаваясь вперёд, и его голос стал ещё более игривым, почти издевательским.

— О, Хосок! А ты чего такой бледный? Весь поседел, пока водил нашего маленького гостя по особняку? — он притворно сощурился, разглядывая пепельные волосы белокурого вампира. — Хотя, постой... ты же всегда был пепельным. Это от страха, да? Боишься, что Господин тебя накажет за то, что ты позволил ему влезть в библиотеку?

Хосок, даже не взглянув на Юнги, спокойно, с ледяной вежливостью, повернулся к Чонгуку и, игнорируя насмешки, начал докладывать.

— Господин, я проводил Тэхена до его новой комнаты. Всё организовано, как вы просили. Он остался доволен — по крайней мере, не высказал недовольства. Я проверил, чтобы в комнате было всё необходимое: вода, свечи, сменная одежда. — Он сделал паузу, и его голос стал чуть тише, почти формальным. — Также я сообщил ему, что он может свободно гулять по особняку и заходить в библиотеку в любое время, когда пожелает. Ваше разрешение передано.

Чонгук медленно отложил ручку, поднимая взгляд на своего помощника. Его алые глаза на мгновение задержались на лице среднего вампира, и в них мелькнула тень удовлетворения. Он чуть кивнул, и его голос, спокойный и холодный, прозвучал в тишине кабинета.

— Хорошо. Ты справился, Хосок. Можешь быть свободен.

Но Хосок не встал. Он помедлил, и в его голосе, когда он заговорил снова, появилась едва заметная нотка сомнения, которой не было раньше:

— Господин... а если за омегой кто-то придёт? — его брови чуть сошлись к переносице. — Его могут искать. Полиция. Или те альфы, что гнались за ним в лесу. Или его семья. Он ведь не просто так бежал. Его кто-то ищет, это очевидно.

Чонгук усмехнулся. На этот раз его улыбка была широкой, обнажая клыки, и в ней не было ни капли тепла — только холодная, абсолютная уверенность в своей силе.

— Если кто-то появится, Хосок, — сказал он, и его голос звенел сталью, — я собью их со следа. Или устрою кровавую баню. — Он чуть наклонил голову, и в его алых глазах вспыхнул хищный огонь. — Этот омега мой. Я не позволю никому забрать его у меня. Ни живым, ни мёртвым.

Тишина, что повисла в кабинете после этих слов, была тягучей и тяжёлой, как свинец. Юнги присвистнул, откидываясь на спинку стула, и в его разноцветных глазах мелькнула смесь восхищения и опаски. Хосок просто кивнул, принимая приказ, и встал, собираясь уйти, но Чонгук вдруг остановил его, бросив коротко:

— Проверь, как там ужин. Я хочу, чтобы он был идеальным для нас с Тэхёном.

Хосок поклонился и бесшумно вышел, оставляя двух вампиров наедине с тишиной и тенями.

Юнги, проводив его взглядом, повернулся к черновласому и, усмехнувшись, прошептал.

— Знаете, господин Чон... я начинаю думать, что вы не просто влюбились. Вы пропали. — он покачал головой, и его ледяной глаз блеснул. — И это будет либо самая красивая история, которую я видел за последние сто лет... либо самая кровавая трагедия.

Чонгук не ответил. Он лишь снова склонился над бумагами, но на его лице всё ещё играла та самая, опасная улыбка, которая не сулила этому миру ничего, кроме тьмы и страсти.

Дверь кабинета снова открылась, и на пороге возник Хосок. Его лицо, как всегда, было невозмутимым, но в голосе, когда он заговорил, чувствовалась лёгкая, почти незаметная торжественность.

— Господин, ужин подан. Молодой господин уже ждёт вас за столом.

Чонгук медленно отложил ручку, и его алые глаза на мгновение задержались на бумагах, которые он так и не закончил просматривать. Затем он поднялся, поправляя воротник чёрной рубашки и одёргивая ткань на плечах, словно готовясь к чему-то важному. Его движения были плавными, почти грациозными, и он, не оборачиваясь, направился к двери, оставляя кабинет в тишине и полумраке.

Как только дверь за ним закрылась, Юнги, до этого сидевший в расслабленной позе, вдруг оживился. Он повернулся к Хосоку, и его глаз ледяной зажегся озорным, кокетливым огоньком. Он поднёс руку к губам и, глядя прямо на белокурого вампира, послал ему воздушный поцелуй, сопровождая его низким, мурлыкающим голосом:

— Ну что, мой сладкий, вот мы и вдвоём. — Он усмехнулся, обнажая клыки, и его голос стал ещё более игривым, почти мурлыкающим. — Никто не помешает нам уединённо поболтать.

Хосок закатил глаза с такой силой, что, казалось, они вот-вот выкатятся из орбит.

— Юнги, если ты не перестанешь, я лично прослежу, чтобы твой ужин сегодня состоял из осиновых кольев, — заявил грозно вампир, но в ответ услышал лишь дерзкий хохот рыжего.

Тем временем Чонгук миновал длинные коридоры, освещённые редкими бра, и вышел в огромный холл, который служил главной столовой. Здесь было светло и торжественно: высокие окна были затянуты бархатными портьерами, а люстра над столом, стилизованная под старинные свечи, заливала комнату мягким, золотистым светом. В центре холла стоял длинный, дубовый стол, покрытый белоснежной скатертью, на котором уже были расставлены блюда. В центре возвышалось мясо запечённого поросёнка в клюквенном соусе, украшенное дольками яблок и веточками розмарина. Рядом стояли серебряные блюда с овощами, хрустальные салатницы, и несколько бутылок вина, уже открытых и дышащих, готовых подарить свой аромат и вкус. Воздух был наполнен запахами трав, мяса и сладкой выпечки.

Но не это привлекло взгляд вампира. За столом, на самом конце, сидел Тэхен. Он был одет в белую рубашку с лёгким кружевом на груди и широкие тёмные брюки, которые мягко струились по его ногам. Его волосы, тёмно-шоколадные, были чуть влажными — видимо, он успел принять душ перед ужином, — и они мягкими прядями спадали на лоб, придавая его лицу почти ангельское выражение. Он сидел прямо, но в его позе чувствовалась нервозность: пальцы его нервно перебирали край скатерти, а взгляд, широкий и испуганный, был устремлён на свои руки, которые он сложил перед собой.

Когда Чон вошёл, его шаги — размеренные, чёткие, с лёгким стуком каблуков о каменный пол — разнеслись по холлу, и омега мгновенно поднял голову. Их взгляды встретились, и тот замер, не в силах отвести глаз от этой холодной, идеальной фигуры, что приближалась к нему с грацией хищника, уверенного в своей добыче. Мужчина чувствовал его взгляд, и это ему нравилось — этот трепет, эта смесь страха и любопытства, которая читалась в каждом движении юноши.

У стены стоял слуга, молодой человек в строгой чёрной ливрее, готовый обслуживать их. Но Чонгук, подойдя к столу, коротко кивнул ему, бросая едва слышное.

— Я сам. Ты свободен.

Слуга поклонился и бесшумно удалился, оставляя их наедине. Черновласый занял своё место во главе стола, напротив Тэхена, и медленно, изучающе, окинул его взглядом. Он видел, как тот сидит, как держит руки, как его дыхание сбивается от одного только присутствия вампира, и это зрелище было для него слаще самого изысканного вина.

Чонгук не стал медлить. Его голос, тихий и бархатистый, нарушил тишину, когда он взял в руки бокал с вином, слегка вращая его, чтобы насладиться ароматом.

— Я слышал, тебе уже показали твою новую комнату. Нравится? — он не сводил с него глаз, наблюдая за каждым его движением, за каждым вздохом. — Если что-то не так, ты можешь сказать мне. Я хочу, чтобы тебе было удобно здесь.

Тэхен, услышав вопрос, чуть отвёл взгляд, чувствуя, как его щёки начинают гореть. Он замялся на мгновение, но потом, собравшись, ответил тихим, немного дрожащим голосом.

— Всё... хорошо. Мне нравится. — Он поднял глаза, встречаясь с ним взглядом, и добавил, чуть помедлив: — Только... электричества нет. Только свечи. Но ничего, я привыкну...

Старший улыбнулся, и в его улыбке проскользнула тёплая, почти человеческая нота. Он кивнул, делая глоток вина, и его голос, когда он заговорил, был мягче, чем обычно.

— Тогда скоро там появится свет. Всё, что ты попросишь, просто скажи.

Они приступили к трапезе. На тарелках уже была наложена свинина, и Тэхен, чувствуя голод, осторожно взял вилку и нож, отрезая небольшой кусочек. Мясо было нежным, таяло на языке, и он на мгновение прикрыл глаза, наслаждаясь вкусом, который давно не чувствовал. Чонгук следил за ним, не отрываясь, и в этом взгляде было столько сосредоточенности, что омега чувствовал себя под микроскопом.

Он замечал всё. Как тонкие пальцы юноши касаются хрустальной ножки бокала, как они ловко и изящно держат столовые приборы — это была привычка, выработанная годами, возможно, в другой, более благополучной жизни. Как он иногда поправляет короткий тёмный локон, который норовит упасть на лоб, как его ресницы, длинные и пушистые, трепещут, когда он опускает взгляд. И как венка на его шее пульсирует в такт сердцу — тонкая голубая нить, что прячется под нежной кожей, готовая отдать свою жизнь каждому поцелую. Но Чонгук больше не смотрел на эту венку как на источник пищи. Теперь он видел в ней просто часть живого омеги, часть его хрупкой, изящной красоты, которая манила его сильнее крови.

А юноша тем временем чувствовал, как его щёки начинают розоветь. Он не мог выбросить из головы поцелуй в библиотеке. Эти холодные губы, этот настойчивый, забирающий всё дыхание напор, эти пальцы, что сжимали его талию, притягивая к себе, — всё это кружилось в его голове, и чем больше он думал об этом, тем сильнее теплела его кожа. Вампир видел это, и на его лице появлялась всё более довольная, мягкая улыбка.

Наконец Тэхен, не выдержав этого пристального взгляда, поднял свои глаза — ореховые, тёплые, с золотыми искорками — и встретился взглядом с вампиром. В них была смесь смущения и вызова, словно он хотел спросить: «Что ты видишь во мне? Зачем я тебе?» Но слова застряли в горле, и он лишь молча смотрел на него, чувствуя, как его сердце снова начинает биться чаще, как пульс отдаётся в висках.

Чонгук понял этот взгляд. Он медленно поднял бокал, делая ещё один глоток, и, не отрывая от него глаз, произнёс тихо, почти шёпотом.

— Ты удивительный, Тэхен. Ты это знаешь?

Омега замер, не зная, что ответить, и его щёки запылали ещё сильнее, окрашиваясь в тот же цвет, что и вино в бокалах. Но вампир лишь посмеялся добротно.

Потом разговор ушёл в более спокойное русло, и Тэхен доедал последний кусочек свинины, чувствуя, как тепло и сытость разливаются по телу, успокаивая измученные нервы. Он уже почти расслабился, позволив себе насладиться этим странным, почти уютным вечером, как вдруг голос Чонгука, тихий и задумчивый, нарушил тишину.

— Скажи, Тэхен... ты умеешь ездить верхом?

Омега поперхнулся вином, и его щёки мгновенно залились багрянцем. Он поднял на мужчину округлившиеся глаза, чувствуя, как горячая волна стыда поднимается к самому темечку.

«Он что... он серьёзно? Прямо за ужином?!» — в голове пронеслись самые безумные, самые постыдные мысли, и он уже открыл рот, чтобы выдать что-то нечленораздельное, как Чонгук, заметив его смущение, чуть усмехнулся и добавил спокойно.

— На коне. Я имел в виду верховую езду. — В его алых глазах мелькнула лукавая искра. — Я подумал, что тебе может быть интересно выехать за пределы поместья. Подышать свежим воздухом, посмотреть на озеро в другое время суток, пока я хочу дать тебе такую возможность.

Тэхен выдохнул с таким облегчением, что его плечи опустились, и он почти рассмеялся — нервно, прерывисто, но искренне. Он кивнул, чувствуя, как внутри загорается что-то похожее на надежду. Возможность выехать за эти чёртовы стены, даже под надзором вампира, была для него как глоток свежего воздуха в душной клетке.

— Да, — сказал он, и его голос прозвучал увереннее, чем он ожидал. — Я умею. Не идеально, но... справлюсь.

Чонгук удовлетворённо кивнул, откладывая салфетку, которой вытер губы после еды, на стол. В его взгляде читалось предвкушение, и через полчаса они уже стояли у конюшни. Омеге подвели белого коня — высокого, стройного, с длинной серебристой гривой, которая переливалась в лучах закатного солнца. Животное было спокойным, и тот, справившись с первой неловкостью, ловко взобрался в седло, чувствуя, как старый навык возвращается к нему. Старший, наблюдавший за ним с лёгкой улыбкой, легко вскочил на своего угольного жеребца, который нетерпеливо бил копытом о землю.

Охранники у ворот распахнули тяжёлые створки, и они медленно выехали за пределы поместья. Первое время они ехали молча, наслаждаясь прохладным вечерним воздухом, который пах свежей травой и влажной землёй. Чонгук вёл спокойный, ненавязчивый разговор — о погоде, о лесах, о том, как красиво озеро будет отражать небо на закате. Тэхен отвечал односложно, но его глаза жадно впитывали каждую деталь окружающего мира: деревья, что качались на ветру, травы, что шелестели под копытами, небо, что медленно темнело, приобретая глубокий, синий оттенок. Атмосфера вокруг них была уютной, как тёплое одеяло, в которое можно укутаться и забыть обо всех страхах.

Копыта коней мерно цокали по камням мелким на дорожке, что вела от ворот поместья к озеру, и ветер, прохладный и свежий, играл с тёмными прядями юноши, трепал их, заставляя его щуриться и улыбаться — впервые за долгое время. Вампир ехал рядом, на своём вороном жеребце, и его алые глаза, казалось, не видели ничего вокруг — только этот хрупкий силуэт на белом коне, который двигался с лёгкой, почти невесомой грацией.

Они доехали до озера, и Чонгук первым спрыгнул с коня, легко и бесшумно, как тень. Его руки, холодные и твёрдые, обхватили талию Тэхена, помогая ему спуститься на землю, и этот жест — такой заботливый, такой естественный — заставил сердце омеги пропустить удар. Он почувствовал, как пальцы вампира чуть задержались на его бёдрах, как их взгляды встретились, и в этом мгновении снова мелькнула та самая искра, что зажглась в библиотеке.

— Спасибо, — прошептал брюнет, отводя глаза, и отошёл на шаг, чтобы восстановить дистанцию.

Они пошли вдоль берега, оставляя коней пастись на мягкой траве у воды. Озеро было гладким, как зеркало, и в нём отражалась новая луна — белая, спокойная, совсем не похожая на ту кровавую, что висела над лесом в ту ночь. Юноша смотрел на эту гладь, на эту мирную красоту, и чувствовал, как его мысли начинают блуждать, возвращаясь к тому, от чего он пытался убежать. К свободе. К жизни за этими стенами.

И вдруг его взгляд упал на тропу. Она пряталась за кустами, почти незаметная, и уходила вглубь леса — туда, где начиналась та самая чаща, откуда он пришёл. Сердце его забилось быстрее, и в голове, как молния, пронеслась мысль. Коварная, отчаянная, безумная мысль.

Он повернулся к Чонгуку, стараясь, чтобы его голос звучал ровно и спокойно, хотя внутри всё трепетало от волнения:

— Господин Чон... — Тэхён сделал шаг ближе, и его глаза, ореховые, с золотыми искорками, встретились с алыми глазами вампира. — А давайте доскачем до особняка наперегонки? — он улыбнулся — легко, почти беззаботно, притворяясь, что это просто игра. — Если вы приедете первым, я... соглашусь на завтрак с вами. Завтра.

Чонгук приподнял бровь, и на его лице промелькнула тень сомнения. Он посмотрел на юного омегу, на его улыбку, которая была слишком яркой, на его глаза, которые слишком блестели, и в его древнем сознании мелькнула тень предостережения. Но он не мог устоять перед этим вызовом, перед этим огоньком в его взгляде. Он улыбнулся в ответ, и его улыбка была хищной, но в ней не было злобы — скорее, азарт.

— Идёт, — сказал вампир коротко, подходя к своему коню. — Но не говори потом, что я не предупреждал. Я не люблю проигрывать, прелесть.

Они взобрались на коней, и Тэхен, чувствуя, как его сердце колотится где-то в горле, сжал поводья побелевшими пальцами. Он не знал, как хорошо он держится в седле — он умел ездить верхом, но не был профессионалом. Но сейчас это не имело значения. Ему нужно было только одно: чтобы Чонгук уехал вперёд.

— На счёт три, — крикнул он, и его голос дрогнул от волнения. — Раз... два...

Он не закончил счёт. Он просто дёрнул поводья, и белый конь рванул вперёд, понесясь по дороге к особняку. Мужчина, не ожидавший такого резкого старта, на секунду задержался, но тут же пришпорил своего вороного, легко догоняя омегу. И тот слышал за спиной топот копыт, чувствовал, как расстояние между ними сокращается, и его сердце билось уже не от страха, а от отчаяния.

«Сейчас... сейчас...» — пронеслось в его голове.

Он натянул поводья, заставляя коня немного сбавить скорость, и когда вампир, обгоняя его, оказался чуть впереди, он резко дёрнул в сторону, сворачивая на ту самую тропу, что мелькнула в его памяти. Кобыла, подчиняясь его руке, метнулась в чащу, и Тэхен пригнулся к её шее, чувствуя, как ветер хлещет по лицу, как ветки царапают плечи, как сердце готово выпрыгнуть из груди.

Он бежал. Снова. Лес окружал его, тёмный и густой, и в его сознании смешались все страхи и надежды. Он не знал, куда ведёт эта тропа, не знал, где он окажется через несколько минут. Но он знал, что он снова свободен. По крайней мере, он надеялся на это. Юноша не оборачивался. Он просто мчался вперёд, чувствуя, как ночной ветер обжигает лицо, как копыта лошади утопают в мягкой земле, и как его собственные слёзы смешиваются с потом на его щеках. Тэхён не знал, что его ждёт впереди. Но он знал, что он должен попытаться. Он должен был.

Его скакун летел сквозь ночной лес, оставляя за спиной поместье, озеро и того, кто обещал ему всё, но не дал самого главного — свободы.

Кроны становились всё гуще, ветки хлестали по лицу, оставляя на коже тонкие, горячие царапины, но смертный юноша не останавливался. Он пригибался к гриве белой кобылы, чувствуя, как её мускулы перекатываются под ним, как она несёт его вперёд, в эту спасительную тьму, которая когда-то была для него смертельной ловушкой, а теперь казалась единственным шансом на свободу. Но когда впереди выросли густые, непролазные кустарники, он понял — дальше на коне не проехать. Мальчишка резко натянул поводья, заставляя кобылу остановиться, и, спрыгнув на землю, хлопнул её по крупу, направляя обратно. Конь, фыркнув, развернулся и умчался в сторону леса, а Тэхен, не оглядываясь, ринулся в заросли, продираясь сквозь колючие ветки, которые вновь впивались в его кожу, рвали тонкую ткань рубашки, оставляя кровавые росчерки на плечах.

Он бежал, не чувствуя боли, не чувствуя усталости — только этот бешеный, животный инстинкт выживания, который гнал его вперёд, сквозь тьму и страх. Он знал эту поляну, помнил её по той ночи, когда лежал здесь, захлёбываясь слезами, глядя на кровавую луну. Выскочив на неё, холодный свет новолуния залил Тэхёнову фигуру, делая его заметной мишенью на фоне тёмной травы. Он уже почти достиг противоположного края, уже почти поверил, что ему удастся скрыться, как вдруг сзади раздался топот — тяжёлый, быстрый, неумолимый.

Сердце его ухнуло в пятки.

Он обернулся и увидел его. Чонгук. На своём вороном жеребце, который мчался сквозь кусты, не замечая преград, с той же лёгкостью, с какой ветер сметает листья. Вампир сидел в седле ровно, его чёрные локоны волос развевались из-за потока ветра, а алые глаза горели в темноте, как два угля, раздуваемых яростью. Он не кричал, не звал его — он просто мчался, и в этой тишине, нарушаемой лишь топотом копыт, было больше угрозы, чем в любых словах.

Омега рванул вперёд, ноги его всё равно продолжали двигаться, отчаянно, безнадёжно, как у зайца, который пытается убежать от волка. И вороной конь обогнал его, встав прямо перед ним, и поднялся на дыбы, грозно заржав, размахивая передними копытами в воздухе. Запыхавшийся юноша вскрикнул, отшатнулся, споткнулся о корень и рухнул в траву, чувствуя, как мокрая земля принимает его тело, как холод проникает сквозь рубашку. Он смотрел на эти копыта, что на мгновение повисли над ним, готовые опуститься и раздавить его, размозжить его хрупкое тело в лепёшку, и зажмурился, приготовившись к концу.

Но конь опустился на землю, не задев его. Только тяжёлое дыхание животного обожгло его лицо, и он открыл глаза, чтобы увидеть, как Чонгук, ловко спрыгнув с седла, нависает над ним. Его лицо было ещё бледнее, холоднее, но в этом холоде было столько ярости, столько звериной злобы, что Тэхен на мгновение забыл, как дышать. Вампир сверкнул клыками, его глаза горели алым, и в этом взгляде читалось всё — и гнев, и разочарование, и что-то ещё, что омега не мог понять.

Он не успел пошевелиться, как сильная, холодная рука схватила его за талию, и он почувствовал, как его поднимают, закидывают на плечо, как мешок картошки. Юноша закричал, забился, молотя кулаками по спине вампира, но мужчина даже не качнулся. Его хватка была стальной, неумолимой, и все попытки вырваться разбивались о эту ледяную силу, как волны о скалу.

— Пусти! Отпусти меня! — кричал он, захлёбываясь слезами и отчаянием.

Но тот держал его на плече, пока омега не выдохся, пока его тело не перестало биться в конвульсиях, и только тогда, когда мальчишка обмяк, чувствуя, как слёзы отчаяния и бессилия текут по его лицу, Чонгук ловко взобрался на вороного коня, усаживая омегу перед собой.

Тэхен сидел между его рук, и холодное тело вампира прижималось к его спине, сковывая его движения, лишая последней надежды. Он больше не пытался вырваться, просто сидел, опустив голову, чувствуя, как его влажные ресницы слипаются, и слышал, как дыхание бессмертного, ровное и тяжёлое, касается его затылка. Вороной конь, подчиняясь безмолвной команде, развернулся и медленно пошёл обратно, к поместью, и каждый его шаг отдавался в груди омеги глухим, обречённым стуком.

Они ехали молча, и эта тишина была тяжелее любых криков. И когда брюнет, не выдержав, попытался всё же чуть шевельнуться, Чонгук молча сжал руку на его талии, притягивая к себе ещё ближе, и в этом жесте было столько невысказанного — и ярость, и обида, и странная, почти отчаянная нежность. Он не сказал ни слова. Он просто держал его так, как будто боялся, что тот исчезнет, растворится в воздухе, если он ослабит хватку.

Тэхен закрыл глаза, чувствуя, как его тело постепенно перестаёт дрожать от страха и начинает дрожать от холода, который исходил от вампира. Он не знал, что его ждёт по возвращении — наказание, гнев, или, может быть, что-то более страшное, чем смерть. Но он знал одно: он сделал свой выбор. И теперь ему придётся заплатить за него сполна.