Part 3. Newmoon.

Солнце уже давно взошло над горизонтом, заливая поместье бледным, но настойчивым светом, который, однако, едва проникал сквозь тяжёлые шторы и витражи высоких окон. Тэхен проснулся от того, что в дверь его комнаты тихо постучали — три размеренных, почти ритуальных удара. Он вздрогнул, вскинулся на кровати, мгновенно забыв о том сне, что только что видел, и в комнату вошёл тот самый пепельноволосый вампир, что встречал хозяина у ворот. Хосок. Его лицо было невозмутимым, как у статуи, а в руках он держал сложенное полотенце и небольшой кувшин с водой.

— Господин Чон распорядился, чтобы Вы осмотрели особняк, — произнёс вампир ровным, лишённым эмоций голосом. — Я буду сопровождать вас.

Юноша моргнул, чувствуя, как тело ещё помнит вчерашнюю дрожь, как кожа хранит следы прикосновений вампира. Он медленно, с трудом поднялся с постели, и красноглазый, не дожидаясь ответа, бесшумно шагнул в коридор, жестом приглашая его следовать за собой.

Они двинулись по длинному, уходящему в полумрак коридору. Стены здесь были сложены из тёмного, почти чёрного камня, который, казалось, впитывал весь свет, оставляя лишь узкие полосы от редких бра. На каждой стене висели портреты — старые, в массивных золочёных рамах, с изображениями людей в старомодных одеждах. Их лица были бледными, глаза — тёмными, а взгляды, казалось, провожали Тэхена, когда он проходил мимо. Он чувствовал себя персонажем старинной гравюры, случайно шагнувшим в чужой, давно ушедший век. Высокие потолки, лепнина, массивные двери с тяжёлой бронзовой фурнитурой — всё здесь дышало древностью, будто время остановилось несколько столетий назад и не желало двигаться дальше.

Но когда они повернули в главный холл, брюнет заметил нечто странное. Над головой, на высоком потолке, среди искусной лепнины и старинных розеток, висели лампы. Обычные электрические лампы, стилизованные под свечи — с изогнутыми плафонами, которые имитировали языки пламени, но внутри них горел ровный, не мерцающий электрический свет. Смертный юноша остановился на мгновение, уставившись наверх, чувствуя, как привычное восприятие мира даёт трещину. Они живут не в средневековье. Здесь есть электричество. Здесь есть современный свет, просто замаскированный под старину. Это было почти комично, почти абсурдно в этом царстве мраморных гаргулий и резных комодов.

Он шёл дальше, впитывая детали. Мимо библиотеки с книгами в кожаных переплётах, мимо гостиной с массивным камином, в котором потрескивали дрова, мимо лестницы, ведущей на нижние этажи, где, судя по доносившимся звукам, находилась кухня и комнаты прислуги. И всё это время он чувствовал на себе незримое присутствие Хосока, который шёл в паре шагов позади, не нарушая тишины, но и не давая забыть о том, что он здесь — чтобы следить, чтобы контролировать, чтобы не позволить лишнего.

Омега остановился у высокого окна в конце коридора, откуда открывался вид на парк. Там, внизу, зеленели аккуратно подстриженные кусты, ветер колыхал кроны деревьев, и вдалеке, сквозь утреннюю дымку, снова виднелось озеро, которое теперь казалось спокойным и мирным. Его рука сама собой потянулась к ручке — массивной, бронзовой, холодной, — но не успел он даже дёрнуть её, как голос вампира, тихий и ледяной, остановил его.

— Не стоит. Господин велел держать вас в пределах особняка.

Тэхен обернулся, чувствуя, как в груди закипает глухое, беспомощное раздражение. Он хотел возразить, сказать что-то резкое, спросить, почему его держат здесь, как в клетке, но Хосок смотрел на него с той же непроницаемой вежливостью, что и раньше, и в его рубиновых глазах не было ни тени сочувствия. Только холодная, механическая покорность хозяину.

— А где... у вас есть туалет? — выдавил брюнет, чувствуя, как его щёки заливает жар от неловкости.

Хосок чуть склонил голову, и в его лице промелькнула тень едва заметного удивления, словно он не ожидал такого прозаичного вопроса посреди всей этой готической роскоши. Но он сразу взял себя в руки и коротко кивнул.

— Следуйте за мной.

Он провёл его по коридору обратно, миновал несколько дверей, и остановился у неприметной, почти сливающейся со стеной деревянной створки. Вампир толкнул её, и юноша шагнул внутрь. Комната, которую он увидел, оказалась небольшим сюрпризом. Всё здесь было современным — белый кафель на полу, раковина с хромированным смесителем, унитаз, аккуратная зеркальная полка с мылом и полотенцем. Никаких фресок, никакой лепнины, никаких старинных подсвечников. Обычная, ничем не примечательная уборная, которая могла бы стоять в любом городском доме. Тэхен замер на мгновение, чувствуя, как эта странная несостыковка — готические коридоры и современный санузел — бьёт по сознанию.

Но даже здесь, в этой обычной комнате, он не мог избавиться от чувства, что его держат в клетке. Он подошёл к маленькому окну, расположенному высоко под потолком, и вгляделся сквозь мутное стекло. Наружу вели всё те же решётки. Толстые, кованые, с острыми пиками, впаянные прямо в камень. Они были везде. Каждое окно, каждая дверь, каждый возможный путь наружу был перекрыт этим чёрным, холодным железом.

Мальчишка провёл пальцами по стеклу, чувствуя, как внутри нарастает гулкая пустота. Он был пленником. И даже туалет, даже самый обычный, современный туалет, не давал ему иллюзии свободы. Он закрыл глаза, делая глубокий вдох, и в голове его, как эхо, прозвучал голос Чонгука — низкий, бархатный, с той опасной ноткой, от которой кровь стыла в жилах:

«Мы ещё поговорим. Когда ты будешь готов.»

Но когда наступит этот момент, Тэхен не знал. И боялся думать об этом.

Он стоял в длинном, уходящем в полумрак коридоре, разглядывая статуэтку гаргульи, что примостилась на резном комоде из тёмного дерева. Фигурка была крошечной, не больше его ладони, но выполненной с пугающей тщательностью — каждая складочка каменных крыльев, каждый оскаленный зуб, каждая морщина на искажённом лице были выточены до мельчайших деталей. Она смотрела на него пустыми, белыми глазами, и в этом взгляде было что-то древнее, всезнающее, что заставило его поёжиться. Юноша провёл пальцем по её холодной, шершавой поверхности, чувствуя, как внутри нарастает глухое, тягучее беспокойство.

Мысли его метались, как загнанные птицы в клетке. Что же будет, когда вампир придёт к нему снова? Снова эти опасные взгляды, что пронизывают до костей, снова эти ледяные прикосновения, от которых тело горит и стынет одновременно? Или на этот раз Чонгук явится за его кровью? Ведь он вампир, он должен пить кровь — это его природа, его суть. Может быть, вчерашняя нежность была лишь игрой, лишь прелюдией к тому, что закончится сегодня. Может быть, он придёт, чтобы вонзить клыки в его шею и оборвать эту муку неведения, этот бесконечный, изматывающий страх, что грызёт его изнутри.

Тэхен сглотнул, чувствуя, как горло снова пересыхает. Он обернулся к Хосоку, который стоял в нескольких шагах, неподвижный, как изваяние, и его голос, когда он заговорил, был тихим, но настойчивым:

— Зачем он держит меня здесь? — спросил он, вглядываясь в лицо пепельноволосого вампира. — Что ему от меня нужно?

Тот посмотрел на него с тем же выражением каменной вежливости, но в его рубиновых глазах мелькнула тень — то ли сочувствия, то ли предостережения. Он медленно покачал головой, и его голос, ровный и безразличный, разрезал тишину:

— Я не лезу в дела Господина. И вам советую не задавать вопросов, на которые вы не готовы услышать ответ.

Тэхен открыл рот, чтобы возразить, но не успел он произнести ни звука, как в конце коридора послышались шаги. Размеренные, спокойные, чуть шаркающие по каменному полу. Кто-то приближался, не спеша, буднично, словно шёл по своим делам, и Тэхен инстинктивно вжал голову в плечи, сжался, готовясь к новой встрече с хозяином. Но это был не Чонгук.

Из полумрака выступил мужчина. Его волосы, ярко-рыжие, как осенний клён, отливали медью в тусклом свете ламп, и они были такими же необычными, как и его глаза. Левый глаз, тёмно-красный, почти чёрный, смотрел спокойно и внимательно, но правый — этот был ледяным, бледно-голубым, словно кусочек арктического льда, вставленный в оправу. Гетерохромия. Два разных мира в одном лице. Он был одет в безупречный чёрный костюм, с идеально завязанным галстуком-бабочкой, и его походка была лёгкой, почти танцующей, как у человека, который привык быть в центре внимания и наслаждался этим.

Он уже проходил мимо, но, заметив Хосока в компании явно живого, смертного юноши, вдруг остановился, развернулся на каблуках и, чуть склонив голову набок, направился прямо к ним. На его бледном лице заиграла хитрая, любопытная улыбка, и голос его, низкий и чуть насмешливый, разнёсся по коридору:

— Ого, Хосок, кого это ты привёл? — он остановился в паре шагов, оглядывая Тэхена с ног до головы с явным интересом. — Неужели наш дорогой Господин устроил экскурсии для смертных? Или ты решил завести себе ручного человечка? — его ледяной глаз блеснул в свете ламп, и он усмехнулся, обнажая ряд белоснежных, острых клыков.

Хосок, не меняя выражения лица, чуть повернулся к рыжему, и его голос, когда он заговорил, был ледяным, но в нём сквозила едва уловимая нотка усталости, как у человека, который привык к этим подколкам и уже устал на них реагировать:

— И тебе не попасть под осиновый кол, Юнги. Сегодня вечером, например. Было бы крайне неудобно объяснять Господину, почему главный страж его охраны пропал с лица земли. — Он сделал короткую паузу, и его губы чуть дрогнули в тонкой, почти незаметной усмешке. — Это приказ Господина — сопроводить гостя до его комнаты и показать владения.

Рыжий вампир расхохотался. Смех его был низким, гортанным, почти звериным, но в нём не было угрозы — скорее, искреннее, неподдельное удовольствие от того, что ему удалось зацепить невозмутимого Хосока.

— Ой, Чон Хосок, — он покачал головой, и его разноцветные глаза зажглись озорным огоньком. — Ты такой забавный, когда пытаешься быть серьёзным. — Он повернулся к Тэхену, и его голос стал мягче, почти дружелюбным. — Мин Юнги. Главный по охране и защите территории. И этого зануды, конечно, тоже. — он кивнул на Хосока.

Смертный парнишка, чувствуя себя неловко, стоял молча, переводя взгляд с одного вампира на другого. Он не мог понять, шутят они или действительно соперничают. В голосе Юнги слышалась лёгкая, дразнящая насмешка, а Хосок, казалось, воспринимал это как привычную, надоевшую рутину. Но в воздухе витало что-то ещё — что-то, что ускользало от его восприятия. Взгляд, которым рыжий смотрел на правую руку их хозяина, был слишком долгим, слишком изучающим, слишком... личным. И в этом взгляде мелькало нечто большее, чем просто дружеская подколка.

Блондинистый бессмертный, заметив этот взгляд, чуть отвернулся, и его голос стал ещё холоднее, почти ледяным:

— Юнги, ты отвлекаешься от своих обязанностей. Мы тебя не задерживаем.

— Конечно, конечно, — Мин поднял руки в примирительном жесте, но его улыбка стала шире, почти хищной. — Я ухожу. Но я всё равно рад познакомиться, маленький смертный. — Он подмигнул Тэхену ледяным глазом, и тот на мгновение почувствовал себя бабочкой, на которую нацелились пинцетом. — Если тебе надоест общество этого ледяного изваяния, ты всегда можешь найти меня в северном крыле. Я люблю поговорить с теми, кто умеет слушать.

Он развернулся, бросив на Хосока последний, долгий взгляд, и направился дальше по коридору, оставляя после себя лёгкий запах дыма и старого дерева. Омега проводил его взглядом, чувствуя, как напряжение в его плечах немного спадает, и тихо спросил у Хосока, не оборачиваясь:

— Он всегда такой?..

Хосок помедлил с ответом, и в его голосе, когда он наконец заговорил, промелькнула тень чего-то тёплого, что он тут же подавил.

— Не обращайте на него внимания. Он любит дразнить тех, кто не даёт ему сдачи. — Он помолчал, и добавил, почти шёпотом. — Идите за мной. Я покажу вам вашу новую комнату.

Тэхен кивнул, но его мысли всё ещё крутились вокруг этой странной встречи. Он чувствовал, что в этом поместье, за этими каменными стенами, скрывается нечто большее, чем просто вампирский замок. И в глубине души, он начал подозревать, что его появление здесь — не случайность, а часть какого-то долгого, сложного плана, о котором он пока не знает ничего.

Они двинулись дальше по бесконечному, уходящему в полумрак коридору. Каменные стены сменялись деревянными панелями, редкие бра освещали его путь, и в этом монотонном однообразии взгляд его случайно упал вбок. Там, среди череды массивных дверей, одна была чуть приоткрыта — тонкая, почти незаметная щель, сквозь которую сочился тёплый, золотистый свет.

Тэхен остановился как вкопанный. Что-то внутри него, что-то любопытное и безрассудное, дёрнулось в сторону этой щели, и он, не в силах сдержать порыв, шагнул к ней, прильнул глазом к узкой прорези. Внутри, за дверью, простиралось нечто невероятное. Высокие, уходящие под самый потолок стеллажи из тёмного дерева тянулись вдаль, заполненные до отказа корешками книг — старых, новых, потёртых, золочёных. Воздух внутри пах пылью, старым пергаментом, кожей и чем-то древесным, что щекотало ноздри, пробуждая в душе омеги давно забытое, почти детское чувство восторга.

Он не услышал, как Хосок остановился за его спиной, как его голос — напряжённый, впервые потерявший свою ледяную невозмутимость — прорезал тишину.

— Это библиотека Господина Чона. Вам туда нельзя, и никто из посторонних не имеет права переступать порог.

Брюнет слышал его, но слова вампира утонули в том шуме, что поднимался в его собственной груди. Любопытство, такое же сильное, как вчерашний страх, затопило всё остальное, разгоняя благоразумие и заставляя тело двигаться вопреки голосу рассудка. Он толкнул массивную дверь, и та, подчиняясь его руке, с низким, протяжным скрипом открылась, впуская его в этот храм тишины и знаний.

Хосок застыл на пороге, и его лицо, обычно бесстрастное, как маска, впервые исказила тревога. Он не переступил порог — он не смел, — но его рука, до этого спокойно лежавшая вдоль тела, сжалась в кулак, а голос, шипящий, почти умоляющий, долетел до ушей омеги.

— Стойте! — он бросил взгляд через плечо, словно ожидая, что в любой момент из-за угла появится хозяин. — Если Господин узнает, что кто-то из посторонних ступил в его свять святых, да ещё и осмелился прикасаться к его книгам... — он закусил губу, и его голос стал почти беззвучным шёпотом, полным подлинного ужаса. — Вы не выйдете отсюда живым!

Но Тэхен уже не слушал. Он шагнул внутрь, и дверь за его спиной почти закрылась, оставляя лишь тонкую полосу света из коридора. Библиотека окутала его, как тёплое одеяло. Здесь, среди этих бесконечных рядов книг, он наконец почувствовал себя на мгновение в безопасности. Он провёл пальцами по корешкам — гладким, бархатистым, потёртым временем, — и в груди его затрепетало что-то живое, почти забытое. Он любил читать. Любил до безумия, до дрожи в кончиках пальцев, до того состояния, когда мир вокруг исчезает и остаются только буквы, что складываются в истории, в жизни, в чужие души.

Здесь были книги со всех эпох, от средневековых фолиантов в кожаных переплётах, от которых пахло веками и плесенью, до современных изданий, с яркими обложками и ещё свежим типографским запахом. Здесь стоял Байрон, рядом с ним Шекспир, чуть дальше — Толстой, Достоевский, Диккенс, Гюго. Тысячи имён, тысячи голосов, запертых между страниц, ждали его, как старые друзья, которых он никогда не видел, но всегда знал.

И вдруг его взгляд упал на одну книгу. Стояла она почти под самым потолком, на самой высокой полке, куда мог дотянуться только высокий человек или тот, кто не боялся высоты. Её корешок был из тёмного, бордового цвета, с тиснёным золотом названием. «Мастер и Маргарита». Булгаков. Русская классика, книга, которую Тэхен всегда хотел прочитать, но никогда не находил времени. И вот она, здесь, перед ним, почти в недосягаемой выси, но существующая.

Он поднял голову, высматривая что-то, на что можно было бы встать. Взгляд его упал на небольшую передвижную лестницу, стоявшую у дальнего стеллажа, и он, не раздумывая, почти бегом устремился к ней, втащил её под ту самую полку и ловко, несмотря на всё ещё дрожащие ноги, взобрался наверх.

Хосок снаружи слышал каждый звук, каждый скрип ступенек, и его дыхание участилось. Он метался у двери, не смея войти, но и не в силах уйти, чтобы доложить хозяину. В его голове уже рисовались картины, как Господин Чонгук застанет этого глупого, безрассудного смертного среди своих книг, и что тогда последует. Он мог только молиться, чтобы это произошло не сейчас.

Тэхен, стоя на верхней ступеньке, протянул руку и бережно, почти благоговейно, взял книгу. Он провёл пальцами по тиснёным буквам, чувствуя, как от них исходит тепло и покой, и на его лице появилась лёгкая, почти безмятежная улыбка. Впервые за всё это время он забыл о страхе, просто стоял здесь, на этой лестнице, с книгой в руках, и чувствовал себя почти счастливым.

Юноша, всё ещё сжимая книгу в руках, отошёл от стеллажа и, оглядевшись, заметил в углу библиотеки небольшой диван, утопающий в тени высокой арки. Он подошёл к нему и опустился на мягкую, бархатную поверхность рубинового цвета, которая тут же приняла его тело, обволакивая теплом и уютом. Спинка дивана была высокой, резной, и когда он откинулся на неё, почувствовал, как напряжение в мышцах начинает понемногу отпускать. Здесь, в этом тихом, пыльном уголке, среди тысяч книг, он мог на мгновение забыть, где находится и в чьих руках его жизнь.

Он открыл самую первую страницу. Бумага была плотной, чуть шершавой, и пахла свежей типографской краской и деревом — книга была новой, почти нетронутой, словно до него её никто не открывал. Тэхен провёл пальцами по строкам, вдыхая этот запах, и начал читать. Слова складывались в предложения, предложения — в образы, и он погружался в мир Булгакова, забывая о времени, о страхе, о вампирах, о том, что он пленник в этом замке.

Он перевернул страницу, потом ещё одну, потом ещё. Поза омеги менялась несколько раз. Сначала он сидел прямо, потом откинулся на спинку, потом поджал ноги под себя, устраиваясь удобнее. Книга захватила его целиком, и он даже не заметил, как прошло время. Снаружи, у двери, стоял Хосок, опершись плечом о косяк, и его глаза, рубиновые и холодные, следили за каждым движением своего сопровождаемого. Он уже смирился с тем, что этот безумный смертный не слушает предостережений, и теперь его задача была проста — следить, чтобы никто не застал их врасплох. Но он знал, что рано или поздно это случится.

Брюнет перевернул очередную страницу, и вдруг почувствовал острую, колющую боль в подушечке указательного пальца. Он отдёрнул руку, и на коже выступила маленькая, алая капля. Тонкий, как лезвие, край бумаги оставил крошечный порез, почти невидимый, но болезненный, и омега поднёс палец к губам, чтобы убрать выступившую кровь, и в этот момент в тишине библиотеки раздался голос. Низкий, бархатистый, с той же ледяной ноткой, от которой у него свело живот.

— Аптечка в столике, слева от тебя.

Тэхен замер, и кровь в его жилах, казалось, превратилась в лёд. Он резко поднял голову, и сердце его пропустило удар. Между рядами стеллажей, в нескольких шагах от него, стоял Чонгук. Он держал в руках раскрытую книгу в тёмном переплёте, и его алые глаза были устремлены на страницы, которые он читал с той же невозмутимостью, с какой человек читает утреннюю газету. Вампир не повернул головы, даже не взглянул в сторону омеги, лишь стоял там, в полумраке, в своей идеальной, фарфоровой неподвижности, и его присутствие заполняло всё пространство библиотеки, делая воздух плотным и тяжёлым.

Пойманный с поличным омега судорожно сглотнул, чувствуя, как по спине пробегает холодная волна. Он перевёл взгляд на дверь, где стоял Хосок, и в глазах белокурого вампира он прочитал то, что уже знал: «Я же говорил. Это конец». Слова о том, что сюда нельзя входить, что Господин не терпит посторонних в своей библиотеке, что живым отсюда не выйти, — они эхом зазвенели в его голове, и страх, который он почти забыл, когда читал, вернулся с новой, утроенной силой.

Но Чонгук всё ещё не смотрел на него. Он стоял вполоборота, перелистывая страницу, и его длинные пальцы, бледные и безупречные, касались бумаги с той же осторожностью, с какой он касался шеи Тэхена вчера. Казалось, он совершенно не заинтересован в том, что омега ранил палец, что его кровь, такая желанная и запретная, сейчас сочится из крошечной ранки. Он просто сделал замечание, как будто это было самым обычным делом — напомнить о существовании аптечки в столике, который стоял рядом с диваном.

И Тэхен медленно, боясь сделать лишнее движение, опустил взгляд на столик. Там, на резной деревянной поверхности, действительно стояла небольшая кожаная коробочка с медной застёжкой. Он протянул дрожащую руку, открыл её, достал маленький пластырь и, заклеив порез, положил коробочку обратно. Всё это время он чувствовал на себе невидимое присутствие вампира, даже не взглядом, а просто его аурой, его холодом, который разливался по комнате, как утренний туман над озером.

— Ты читаешь Булгакова, — голос Чонгука снова разорвал тишину, и теперь в нём звучала едва заметная, любопытная нотка. — Неожиданный выбор для смертного, который бежал от волков в кровавую луну.

Он всё ещё не поворачивался, и это было самым жутким. Он говорил с ним, как будто они были старыми знакомыми, как будто он знал, что Тэхен здесь, знал, что он взял его книгу, знал, что он порезал палец, — и всё это время он был рядом, просто читая свою собственную книгу и ждал, когда омега сам себя выдаст.

Тэхен замер, не зная, что ответить. Его пальцы, всё ещё сжимающие книгу, дрожали, и он чувствовал, как его тело снова погружается в то странное, липкое состояние между страхом и гипнозом. Он мог только смотреть на вампира, на его идеальный профиль, на его пепельные волосы, что падали на плечи, на его длинные пальцы, перелистывающие страницы, и ждать. Ждать, что он повернётся, посмотрит на него, сделает первый шаг — тот шаг, которого Тэхен боялся и одновременно, где-то в глубине души, желал.

А Чонгук медленно закрыл свою книгу, удерживая место пальцем, и, наконец, повернулся к нему. Его алые глаза встретились с испуганными глазами омеги, и на его бледных губах заиграла та самая опасная, плотоядная улыбка, от которой у Тэхена подкосились ноги.

— Не бойся, прелесть. — Он сделал шаг к нему, мягкий, бесшумный шаг хищника. — Его голос стал тише, глубже. — Я ругать не буду тебя за ослушание.

Он остановился в шаге от дивана, и наклонился, нависая над Тэхеном, словно тень, что не отбрасывает света. Его рука, та самая, что держала книгу, медленно опустилась, и кончики его пальцев легко коснулись ладони омеги, лежащей на обложке «Мастера и Маргариты». Мальчишка почувствовал, как этот холод проникает сквозь его кожу, и его дыхание сбилось, превратившись в короткий, прерывистый вздох.

— Но в следующий раз, — голос Чонгука стал почти шепотом, — предупреждай, когда хочешь войти в мою личную библиотеку. Я не люблю сюрпризы. — Он улыбнулся, обнажив клыки. — Даже приятные.

Тэхен нервно сглотнул, чувствуя, как воздух в библиотеке становится гуще, тяжелее, будто сам мрак спрессовался в невидимый купол, накрывший его с головой. Аура черновласого давила на грудь, заставляла дышать чаще, быстрее, но этот воздух, казалось, обжигал лёгкие, смешиваясь с запахом старых книг, воска и самого вампира — терпким, пряным, как гвоздика и пепел. Чонгук стоял так близко, что омега мог разглядеть каждую линию на его фарфоровом лице, каждую тень под его алыми глазами, каждый изгиб его бледных, тонких губ. Он нависал над ним, словно статуя, ожившая из тени, и его молчание было громче любых слов.

Вампир медленно, почти небрежно, положил свою книгу на столик у дивана. Его движения были плавными, как текучая вода, и в них не было ни капли суеты, ни тени сомнения. Он выпрямился, и его голос был ровным, спокойным, но в нём звучала стальная, не терпящая возражений нотка.

— Хосок. Закрой дверь.

Блондин, стоявший всё это время за дверью, как безмолвный страж, вздрогнул. Его бледное лицо на мгновение исказилось — на нём мелькнула тень тревоги, смешанной с покорностью. Он не посмел ослушаться. Послышался глухой, тяжёлый звук — массивная деревянная створка закрылась, отрезая их от внешнего мира, от коридоров, от эха голосов, от свободы. Теперь они были одни в этой тишине, залитой мягким светом ламп и тенями, пляшущими от книжных корешков.

Тэхен слышал, как его сердце колотится где-то в горле, как кровь шумит в ушах, заглушая всё вокруг. Он смотрел на Чонгука, не смея отвести взгляд, и чувствовал, как его ноги подкашиваются, как ладони становятся влажными от пота. А вампир медленно, с той же опасной грацией, протянул руку и забрал из его рук книгу — ту самую, «Мастера и Маргариту», — и аккуратно, почти нежно, положил её рядом со своей.

А затем его пальцы коснулись подбородка омеги. Ледяные, безупречные, они легли на его кожу, и юноша почувствовал, как от этого прикосновения по его телу пробегает электрический разряд. Чонгук чуть приподнял его лицо, заставляя смотреть прямо в свои алые глаза, и в этом движении было столько власти, столько собственничества, что у Тэхена перехватило дыхание. И он поднялся. Медленно, почти против воли, как кукла на ниточках, он выпрямился, вставая перед вампиром. Их разделяло теперь лишь несколько дюймов, и он чувствовал холод, исходящий от тела вампира, и в то же время — странное, жгучее тепло, что разливалось у него в груди.

Сердце его колотилось бешено, как птица, запертая в тесной клетке, готовая вырваться наружу. Он чувствовал, что его личный палач не укусит его — что-то внутри, какой-то древний инстинкт, подсказывал ему это. Но он не знал, что тот сделает вместо этого, и от этой неизвестности становилось страшнее, чем от самой смерти. Омега не знал, чего ждать, и это неведение заставляло его тело дрожать, а дыхание сбиваться, превращая каждый вдох в короткий, прерывистый вздох.

Чонгук смотрел на него сверху вниз, и его алые глаза скользили по его лицу, как по карте, которую он хотел запомнить до последней линии. Он медленно, почти изучающе, провёл пальцем по щеке омеги — и тот вздрогнул от этого контакта, чувствуя, как холодная кожа касается его горячего лица, оставляя за собой мурашки. Потом палец скользнул ниже, к его губам. Он провёл по нижней губе, мягко, почти невесомо, и Тэхен ощутил, как это прикосновение отдаётся во всём его теле, заставляя его приоткрыть рот, чтобы сделать ещё один, судорожный вдох.

И в этот миг Чонгук понял одно — так ясно, так отчётливо, как будто кто-то вырезал эту истину на его ледяном сердце раскалённым железом. Он влюбился. По-настоящему, глубоко, до боли в старой, давно забывшей о чувствах крови. Он влюбился в этого испуганного оленёнка, в эти кофейные глаза, что смотрели на него с ужасом и в то же время с невыносимым любопытством. В эти тёмные, волнистые пряди, что падали на лоб. В эту дрожащую, хрупкую фигуру, что стояла перед ним, готовая упасть от одного его слова.

Он мог бы высосать из него кровь тогда, в лесу, под кровавой луной. Это была его охота, его добыча, его законное право. Но что-то мелькнуло в его сознании, когда он увидел этот испуганный взгляд, эту беспомощность, эту красоту, и он передумал. Он решил не просто попробовать на вкус этого мальчишку. Он решил завладеть им целиком. Его телом, его душой, его мыслями. Он хотел, чтобы этот омега был его добровольно. Хотя бы внешне, хотя бы на время, пока он не научит его хотеть этого сам.

Чонгук чуть склонил голову, вдыхая воздух, что витал вокруг омеги. Сладкие, густые нотки его крови, едва уловимые, но такие знакомые, смешивались с запахом испуганного жасмина — феромоны омеги, которые разливались в воздухе, как самый изысканный яд. Этот запах кружил голову, дразнил, манил, пробуждал в нём то древнее, первобытное, что он веками держал под контролем. Но сейчас он не хотел сдерживаться. Он хотел чувствовать. Хотел пить этот страх, эту нежность, эту чистоту, которая исходила от этого хрупкого существа.

Он медленно убрал палец от губ Тэхена, и это движение было таким плавным, таким почти невесомым, что омега на мгновение подумал — всё закончилось. Мальчишка выдохнул, ещё не успев понять, что это был за вздох — облегчения или разочарования. Но в следующую секунду ладонь вампира скользнула за его шею, холодная и твёрдая, пальцы переплелись на затылке, притягивая его ближе, и юноша почувствовал, как мир сужается до одной-единственной точки — до губ, что нависают над ним.

Перед глазами промелькнула вся его жизнь. Короткая, нелепая, полная страха и бегства. Он увидел себя в лесу, под кровавой луной, увидел волков, альф, своё отражение в озере, и понял — сейчас всё закончится. Сейчас вампир вонзит в него свои клыки, и его кровь, его жизнь, его суть станут просто ещё одним ужином для этого древнего, ледяного существа. Он зажмурился, готовясь к боли.

Но вместо клыков он почувствовал губы. Настойчивые, холодные, но живые. Они вжались в его собственные, и Тэхен издал короткий, испуганный писк, который тут же затерялся в этом поцелуе. Глаза его распахнулись от шока, и он увидел перед собой лицо Чонгука — слишком близко, слишком красиво, слишком опасно. Он упёрся ладонями в грудь вампира, пытаясь оттолкнуть его, но руки его дрожали, а силы не было. Вампир даже не качнулся. Его рука на талии омеги сжалась крепче, притягивая его вплотную к себе, и юноша почувствовал, как его тело впечатывается в холодную, твёрдую фигуру вампира. Сила этого существа была запредельной. Он мог бы раздавить его одной рукой, но вместо этого держал его нежно, почти бережно, позволяя ему биться в этих объятиях, как пойманной птице.

И тогда Тэхен перестал сопротивляться. Он не знал, что это было — то ли осознание бесполезности борьбы, то ли странное, пугающее тепло, что начало разливаться где-то в груди. Его ладони, всё ещё сжимающие чёрную рубашку вампира, дрожали, но теперь они не толкали — они просто лежали, вцепившись в ткань, как в спасительный якорь. Чонгук чувствовал, как жар разливается по телу омеги, как его пульс бьётся о его собственные губы, как его дыхание сбивается, становясь прерывистым и глубоким. Этот жар был таким живым, таким настоящим, что вампир на мгновение забыл о своей ледяной сущности и просто целовал его активно, настойчиво, забирая его сознание по крупицам.

Он вгрызался в его губы, мазал по ним, углубляя поцелуй, вторгаясь в его личное пространство как хозяин, который берёт то, что принадлежит ему. Омега чувствовал, как холодные пальцы на его талии сжимаются, притягивая его ещё ближе, и его тело предательски откликалось на эту близость, забывая о страхе, забывая о том, что это существо — монстр, что оно может убить его в любую секунду. Вместо этого он слышал только шум крови в ушах и чувствовал, как его собственные губы начинают отвечать неуверенно, робко, а глаза смыкаются медленно.

А затем омега почувствовал остроту. Клык задел его нижнюю губу не больно, скорее щекотно, и его тело вздрогнуло, когда он почувствовал, как язык вампира пробегается по образовавшейся ранке, собирая выступившую каплю крови. Это было так интимно, так жутко и так пьяняще, что у него перехватило дыхание. Он не отстранился, даже не открыл глаза, просто стоял, вцепившись в рубашку вампира, и позволял ему брать то, что он хотел.

Чонгук, почувствовав, что сопротивление угасло, что омега больше не пытается оттолкнуть его, медленно оторвался от губ. Его рука, что лежала на затылке, скользнула вниз, присоединяясь к другой на талии, и он притянул Тэхена к себе ещё теснее, зарываясь носом в его волосы. Их дыхание смешалось, и в этом странном, интимном молчании было больше смысла, чем в любых словах.

Брюнет стоял, прижимаясь к холодной груди вампира, и чувствовал, как его собственное тело дрожит, но теперь эта дрожь была другой. Она шла не от страха, она рождалась где-то в глубине, в том месте, где пустота встречается с теплом, где отчаяние переплетается с запретным желанием. Его сердце, которое только что колотилось как бешеное, вдруг сделало кульбит — такой резкий, такой головокружительный, что он на мгновение потерял чувство реальности.

Губы его горели, были влажными и чуть припухшими, и он машинально провёл по ним языком, чувствуя лёгкий привкус металла — своей собственной крови. Это было странно и страшно. Но это было и невыносимо сладко.

Мужчина медленно отстранился, и его алые глаза, блестящие в полумраке библиотеки, встретились с глазами омеги. Он смотрел на него с той же хищной, плотоядной нежностью, что и раньше, но теперь в его взгляде читалось что-то новое — удовлетворение. Не от того, что он взял своё, а от того, что он получил то, что ему было нужно. Добровольное тепло. Первое зерно подчинения.

— Видишь, — прошептал он, и его голос был низким, хрипловатым, почти ласковым, — я же говорил. Не так страшен чёрт, как его малюют. — Он коснулся кончиками пальцев его нижней губы, стирая капельку крови, и поднёс палец к своим губам, слизывая её. Его глаза не отрывались от Тэхена, и в них было столько тьмы и одновременно света, что омега почувствовал, как его сердце снова делает кульбит. — Ты сам подался мне навстречу. — Он чуть наклонил голову, и его улыбка стала мягче, почти заботливой. — Помни это, маленькая прелесть. Это был твой выбор. Не мой.

Он отпустил его и, сделав шаг назад, развернулся к двери. Но перед тем как выйти, он остановился и, не оборачиваясь, бросил через плечо.

— Я буду ждать тебя за ужином. Сегодня вечером. Восемь часов.

Дверь за ним закрылась, оставляя Тэхена одного в тишине библиотеки. Омега стоял, прижав ладонь к своим губам, и чувствовал, как они всё ещё горят от этого поцелуя, как его тело всё ещё помнит холодные руки на своей талии. Он медленно опустился на диван, его глаза были широко раскрыты, а дыхание — всё ещё сбивчивым.

«Что... что это было?» — пронеслось у него в голове, но ответа не было. Было только странное, липкое, сладкое чувство в груди, которое он боялся назвать тем словом, что шевелилось где-то в самой глубине его сознания.