Part 2. Want me.

Сознание возвращалось медленно, словно пробиваясь сквозь густую вату забытья. Первое, что ощутил омега, — это странное, тёплое свечение за закрытыми веками. Оно пульсировало, танцевало, отбрасывало оранжево-золотые блики на внутреннюю сторону его век, и он понял: это не солнце. Это огонь. Свечи. Множество свечей.

Он медленно, с усилием раскрыл глаза, и первое, что предстало перед его затуманенным взором, — это балдахин. Чёрный тюль, лёгкий, почти невесомый, струился волнами над ним, собранный в складки у самого верха, где тёмно-древесные каркасы кровати тянулись вверх, словно корни древнего дерева, переплетаясь в затейливом узоре. Ткань была настолько тонкой, что сквозь неё мерцал свет свечей, создавая причудливую игру теней, которая плясала по стенам и потолку.

Мальчишка лежал на покрывале. Бархатном. Красном, глубокого, насыщенного оттенка, напоминающего запёкшуюся кровь. Ткань была мягкой, почти ласковой, она приятно касалась его кожи, согревая тело, которое всё ещё помнило холод ночного леса и ледяную воду озера. Он приподнялся на локтях, и в голове тут же прострелила тупая, ноющая боль. Растрёпанный брюнет поморщился, прижав ладонь ко лбу, и замер, пытаясь собрать разрозненные воспоминания. Лес, волки, альфы, озеро, красные глаза, таинственный незнакомец, а потом — пустота.

Он опустил взгляд на себя и замер. На нём была не его одежда. Та, что он носил, — грязная, разорванная, пропитанная страхом и потом — исчезла. Вместо неё на нём была лёгкая, почти невесомая сорочка кремового цвета. Ткань была тонкой, струящейся, и выглядела она так, будто сошла со страниц исторического романа — что-то из восемнадцатого века, изысканное и старомодное. Ворот сорочки был глубоким, с лёгким разрезом на груди, и воздух, тёплый и неподвижный, приятно касался его кожи, оголяя шею и ключицы. Казалось, ткань дышала вместе с ним, облегая тело, но не сковывая движений.

Он вытянул руки перед собой, разглядывая рукава. Те были объёмными, пышными, с мягкими складками, которые тщательно загладили и уложили, словно лепестки редкого цветка. У запястий они собирались в изящные кружевные манжеты — белые, ажурные, сплетённые из тончайших нитей, которые переливались в свете свечей. Каждая деталь была продумана, каждая складка — выверена. Это было дорого, со вкусом. И это пугало больше, чем если бы его просто бросили в грязный подвал.

Брюнет провёл пальцами по кружеву, ощущая его нежность, и вдруг понял, что его кожа чистая. На руках — ни грязи, ни царапин, ни засохшей крови от них. Кто-то вымыл его и переодел, пока он был без сознания, касался его тела, раздевал его, мыл его, а он даже не проснулся, даже не смог сопротивляться. От этой мысли по спине пробежал холодок, и он поёжился, хотя в комнате было тепло.

Он осмотрелся вокруг. Комната была огромной, с высокими потолками, теряющимися в полумраке. Стены украшали тёмные гобелены с вышитыми сценами охоты — всадники с копьями, рвущиеся вперёд кони, загнанные звери. Массивная люстра из чёрного металла с десятками свечей висела в центре, отбрасывая на всё вокруг причудливые, пляшущие тени. Мебель была тяжёлой, старинной — резные шкафы, массивный комод с бронзовыми ручками, высокое трюмо, укрытое вуалью тайны, и он видел своё отражение в его тёмном стекле — бледное, растерянное, чужое.

Омега приподнялся повыше и опустил ноги с кровати. Пол оказался каменным, холодным, и даже сквозь свободные брюки он чувствовал этот ледяной холод, исходящий от него. Брюки были мягкими, струящимися, скорее напоминали домашние штаны, чем что-то предназначенное для выхода в свет. Они были такими же светлыми, как сорочка, и на поясе завязывались шёлковым шнурком, который кто-то аккуратно затянул в бант.

Он коснулся своей груди — под тканью сорочки ощущалось лёгкое биение сердца. Оно было ровным, но в нём чувствовалась тревога, сдерживаемая, затаённая. Он не знал, сколько времени прошло. Не знал, где находится, не знал, кто привел его сюда. Но он знал одно: его оставили здесь, в этой роскошной клетке, и, судя по тому, как тщательно его одели, ему уготована какая-то роль. И вряд ли эта роль сулила ему свободу.

Пленник замер, прислушиваясь к тишине. В комнате никого не было. Только он, это бархатное ложе, эти сотни свечей и лёгкое, почти неуловимое дыхание — его собственное. Он не знал, где находится, не знал, кто его переодел и кто уложил в эту кровать, но он чувствовал кожей, что он не один. Что кто-то наблюдает за ним из теней, из этого сумрака, рождённого игрой свечного пламени.

Сглотнув, юноша чувствовал, как пересохшее горло снова даёт о себе знать. На тумбочке рядом стоял хрустальный графин с прозрачной, искрящейся водой, и он, не раздумывая, потянулся к нему, поднося ко рту. Вода была холодной, кристально чистой, она стекала по горлу живительной струёй, даря облегчение. Когда жажда спала, он поставил графин обратно и, осторожно, словно боясь спугнуть тишину, откинул край чёрного балдахина, спуская босые ноги на пол. Под пальцами оказался тёплый, тёмный паркет, а на полу рядом — пушистый ковёр цвета тёмной вишни, в который ступни утопали с почти неприличным комфортом. Брюнет медленно поднялся, чувствуя, как лёгкая слабость всё ещё держит его, но не мешает двигаться.

Комната вокруг него была огромной, с высокими потолками, украшенными лепниной, с тяжёлыми портьерами на окнах, сквозь которые не проникал ни один луч солнца — только свечи, только их живой, танцующий свет. Мебель стояла массивная, резная, из тёмного дерева, и на каждой поверхности лежали тонкие кружевные салфетки. В углу возвышался старинный туалетный столик с овальным зеркалом в золочёной раме.

Он подошёл к нему, почти не дыша, и заглянул в отражение. На него смотрел бледный, осунувшийся юноша с тёмными кругами под глазами, с растрёпанными чёрными волосами, в которых застряли сухие иголки, — но живой. Его одежда была изысканной, почти королевской, а на бледной коже ключиц, чуть ниже разреза сорочки, он вдруг заметил что-то, отчего сердце его пропустило удар.

След. Очень лёгкий, почти незаметный, но отчётливый. Две маленькие, аккуратные ранки на шее, у самого поворота к плечу. Они уже начали затягиваться, но всё ещё были видны. Словно от укуса.

Он судорожно прижал ладонь к этому месту, чувствуя, как холодный пот выступает на висках. Кажется, он начинал понимать, в чьих руках он оказался. И от этого осознания по спине пробежала очередная волна ледяного ужаса, смешанного с чем-то непонятным, тягучим и опасным, что шевелилось где-то в самой глубине его сознания.

Сердце бешено колотилось где-то в горле, когда омега заметался по комнате, как загнанный зверь в клетке. Он подбегал к одному окну, вглядывался в мутное стекло, за которым виднелся серый, угасающий мир, — и с ужасом замечал толстые кованые решётки, вплавленные в каменные стены снаружи. Они были не просто декоративными — они были настоящей тюремной оградой, грубой и несгибаемой, с острыми наконечниками, которые, казалось, насмехались над любой мыслью о побеге. Он дёргал за створки, но они даже не шелохнулись, запертые намертво, заколоченные веками пыли и безразличия. Тогда он метнулся к другому окну, к третьему — и везде его встречала одна и та же картина: решётки, камень, высота, от которой кружилась голова.

Выглянув вниз, он понял, что этаж, на котором его заточили, был чудовищно высок. Там, далеко внизу, чернела земля, теряющаяся в вечернем тумане, и даже огромные туи казались отсюда крошечными, игрушечными кустиками. Если бы он попытался прыгнуть — он бы разбился насмерть, прежде чем успел бы коснуться земли. Решётки не давали даже высунуть голову наружу, и воздух, что проникал в комнату, был лишь слабым, обманчивым приветствием внешнего мира.

«Черт! Куда я угодил?!» — пронеслось в его голове, когда он прижался лбом к холодному стеклу, пытаясь успокоить дыхание и разглядеть хоть что-то знакомое за пределами этой каменной темницы.

Вдалеке раскинулось то самое озеро. Оно лежало в низине, гладкое, как зеркало, но теперь, с наступлением сумерек, его поверхность начала затягиваться туманом. Белые, призрачные клубы медленно выползали из воды, стелились по земле, окутывая берега и корни деревьев, и в этом молочном мареве озеро казалось входом в другой мир — холодный, безмолвный, вечный. Солнце, которое ещё минуту назад золотило верхушки деревьев, уже почти скрылось за горизонтом, оставляя лишь кроваво-оранжевую полосу на границе неба и земли. Сумерки сгущались, принося с собой прохладу и тени, и омега почувствовал, как по его телу пробежал озноб. Ночь приблизилась, когда пробудились те, кому не нужен солнечный свет.

Юноша резко развернулся от окна, принимая решение. Дверь. Ему нужно найти дверь, попытаться выбраться, пока ещё есть шанс, пока ещё не стемнело окончательно. Он сделал несколько шагов вперёд, уже протягивая руку к массивной деревянной створке, как вдруг вскрикнул и отшатнулся назад, ударившись спиной о тёмный комод, стоявший у стены.

У двери стоял он, черновласый мужчина. Тот самый, с красными глазами, что горели во мраке леса. Тот, что держал его безвольное тело в руках, как сломанную куклу. Теперь он стоял здесь, в этой комнате, в этих же бархатных сумерках, и его взгляд — цепкий, внимательный, почти ласковый — был устремлён прямо на юношу. Его лицо было бледнее, чем у омеги, почти фарфоровое, безупречное, без единого изъяна, словно выточенное из слоновой кости древним мастером. Острые скулы, точеный подбородок, высокий лоб... и эти глаза. Алые, глубокие, в которых плескалась не просто жизнь, а целая вечность. И губы, бледные, чуть тронутые тенью усмешки, которая не сулила ничего хорошего.

Омега вжался в комод, чувствуя, как деревянная резьба впивается в спину, и в голове билась одна-единственная, паническая мысль: «Вампир! Кровосос! Настоящий!» Образы из старых книг, из страшных сказок, из тех легенд, что рассказывают в детстве у костра, — всё это всплыло перед глазами, сплетаясь в единый жуткий образ: «Граф Дракула». «Кровавый лорд», «Ночной охотник». Только ещё более красивый, ещё более опасный, чем могло бы привидеться в самом страшном сне.

Черновласый вампир, заметив его реакцию, слегка склонил голову набок, рассматривая омегу с едва заметным любопытством. Его алые глаза пробежали по дрожащей фигуре, по кремовой сорочке, по босым ногам, что чуть заметно подгибались от страха, и на его бледных губах промелькнула тень улыбки. Он сделал шаг вперёд — плавно, бесшумно, как тень, скользящая по стене, — и омега инстинктивно вжался в комод ещё сильнее, чувствуя, как холодок страха пронизывает каждую клетку.

— С пробуждением, — голос вампира разнёсся по комнате тихим, бархатным тоном, от которого по коже побежали мурашки.

Он прошествовал мимо омеги, не касаясь его, но воздух вокруг него, казалось, сгущался, становился плотнее и холоднее. Вампир медленно, неспешно, по-хозяйски направился к креслу с тканевой обшивкой красного цвета, что стояло напротив кровати, и опустился в него с той же грацией, с какой хищник укладывается на своё логово. Он закинул ногу на ногу, откинулся на спинку, и его пальцы — длинные, бледные, с идеально ухоженными ногтями — легли на подлокотники. Он выглядел так, будто этот замок, эта комната, эта ночь принадлежали ему, и он просто ждал, когда добыча перестанет трепыхаться и примет свою участь.

Омега прижался к комоду, вцепившись пальцами в его край, и не сводил испуганного взгляда с вампира. Он смотрел на него, на его алые глаза, на его фарфоровое лицо, на эту опасную, гипнотическую улыбку, и чувствовал, как смешиваются в груди страх и странное, почти навязчивое любопытство. Он был похитителем, чудовищем. Но он же и вытащил его из леса, спас от волков, от альф, от смерти... Или просто отсрочил её, чтобы насладиться его страданиями самому?

— Кто... кто вы? — вырвалось из горла омеги осипшим, сорванным шёпотом. — И где я?

Вампир усмехнулся, приподняв одну бровь, и его рубиновые глаза блеснули в свете свечей. Он медленно провёл пальцем по подлокотнику, словно поглаживая ткань, и его голос, когда он заговорил, был мягким, почти ласковым, но в нём звенела сталь:

— Ты находишься в моём поместье, дорогой. А я... я тот, кто решил, что ты не умрёшь сегодня ночью. Пока что. — Он наклонил голову чуть вперёд, его взгляд стал острее, пронзительнее. — Только запомни одну вещь, маленькая прелесть: здесь ты под моей защитой. Но это значит, что ты и под моей властью.

Он замолчал, и в этой тишине, нарушаемой лишь треском свечей, омега услышал, как где-то внизу, в глубинах поместья, скрипнула дверь. И затем — шаги. Мягкие, почти неслышные. Кто-то приближался, а через несколько секунд дверь за спиной вампира приоткрылась, и в комнату бесшумно скользнула фигура — женщина в строгом тёмном платье, с седыми прядями, собранными в тугой узел, и лицом, лишённым всякого выражения. Она не подняла глаз на омегу, не бросила взгляда на хозяина — она просто прошла к маленькому столику, стоящему рядом с креслом, и с механической точностью поставила на его поверхность поднос. В свете свечей блеснул фарфор: пиалочки с фруктами и ягодами, разложенными с почти болезненной аккуратностью. Крупные, наливные яблоки с румяными боками; тяжёлые, сочные грозди тёмного винограда, каждая ягода на которых лоснилась, словно драгоценный камень; груши, бархатистые на ощупь, с тонкими плодоножками; и клубника — огромная, алая, пахнущая летом и сладостью, на которой ещё блестели капельки влаги. Рядом с пиалой стоял крошечный, изящный чайник из белого фарфора, расписанный едва заметными голубыми узорами, и парок, тонкий и ароматный, поднимался из его носика, разнося по комнате запах трав и мёда.

Черновласый вампир небрежно скользнул взглядом по подносу, его алые глаза на мгновение задержались на клубнике, и он бросил короткое, почти невесомое:

— Спасибо.

Служанка чуть склонила голову, не произнося ни звука, и так же бесшумно, как и вошла, растворилась за дверью, оставив после себя лишь лёгкий шелест ткани и слабый запах воска и лаванды. Дверь закрылась с тихим, едва слышным щелчком, и комната снова погрузилась в ту звенящую, давящую тишину, в которой звук собственного дыхания казался слишком громким.

Брюнет так и стоял у комода, вцепившись побелевшими пальцами в его резной край. Спина его ныла от напряжения, плечи были втянуты, а ноги, казалось, налились свинцом и отказывались слушаться. Он смотрел на этот поднос, на эти фрукты, на этот парящий чай, и где-то глубоко в животе что-то болезненно сжалось, свернулось в тугой, горячий узел. Он не ел со вчерашнего дня. Может быть, даже больше. Юноша потерял счёт времени в этом аду из страха и бегства, и теперь, когда запах спелых яблок и тёплого чая достиг его ноздрей, голод ударил с новой, дикой силой. Желудок противно, судорожно сжался, и по телу пробежала слабая дрожь. Он стиснул зубы, пытаясь игнорировать это ощущение, пытаясь не думать о еде, но его тело предательски напоминало о себе.

Мужчина в кресле, казалось, совершенно не обращал внимания на его состояние. Он медленно, с ленивой грацией, протянул бледную руку к одной из гроздей винограда и, отцепив одну крупную, тёмно-синюю ягоду, поднёс её к своим губам. Омега заворожённо смотрел, как его пальцы — длинные, холёные, с безупречными ногтями — сжимают ягоду, как она касается его бледных, тонких губ, и как он медленно, почти чувственно, смыкает их, смакуя вкус. Он прикрыл глаза, и на его фарфоровом лице промелькнуло выражение почти блаженства — тихое, глубокое удовольствие, которое было чем-то совершенно неожиданным для существа, которое, по всем легендам, должно питаться только кровью.

Юноша замер, чувствуя, как внутри него колышется что-то странное — смесь удивления, недоверия и любопытства. Вампир ел человеческую еду. Он смаковал виноград. Это было настолько обыденно, настолько по-человечески, что это выбивало почву из-под ног. Может быть, он ошибся? Может быть, это не вампир? Нет, глаза, клыки, та ледяная красота — всё это было слишком реальным, слишком осязаемым. И всё же он ел виноград. Пиалки на подносе выглядели так, будто их готовили не для мертвеца, а для живого человека, уставшего и голодного, который нуждался в тепле и пище.

А затем черновласый вампир, даже не открывая глаз, вдруг усмехнулся. Легко, почти беззвучно, но эта усмешка была адресована ему, и омега это чувствовал кожей. Он продолжал сидеть в кресле, откинувшись, с виноградиной между пальцев, и его голос, когда он заговорил, был низким, бархатистым, с ноткой едва скрываемого веселья:

— Твой живот урчит так громко, что слышно во всём особняке, маленький омега. Неужели тебе пришло в голову, что это может быть ловушкой? — он приоткрыл один глаз, и алый зрачок блеснул, как капля крови на фарфоре. — Хотя, кого я обманываю. Ты слишком голоден, чтобы думать о ловушках.

Омега вздрогнул, чувствуя, как горячая волна стыда заливает его щёки. Он и правда едва слышно, почти беззвучно урчал — или ему казалось, что беззвучно, — но вампир, кажется, услышал это сквозь стены, сквозь тишину, сквозь собственную ленивую, опасную дремоту. Юноша сжал пальцы за спиной, до боли впиваясь в резной край комода, и его взгляд, испуганный и злой одновременно, заметался по комнате, ища хоть какой-то выход, хоть какую-то защиту от этого пронизывающего, всезнающего взгляда.

Вампир мягко опустил виноградину обратно на блюдце рядом, аккуратно, почти нежно, и его лицо, всё это фарфоровое, безупречное лицо, повернулось к бледному юноше в полный профиль. Его голос, когда он заговорил, стал мягче, почти ласковым, но в нём всё так же звенела сталь, с которой не спорят:

— Подойди. Сядь. Поешь. Я не буду тебя есть, пока ты не перестанешь смотреть на меня как на дикого зверя. — Он усмехнулся, и его клыки — длинные, острые, — на мгновение блеснули в свете свечей. — По крайней мере, сегодня.

Он кивнул на кресло, стоящее напротив него, на которое омега раньше не обращал внимания. Небольшое, обитое тёмным бархатом, оно стояло по ту сторону столика, словно специально приготовленное для гостя, который не решался сесть. Чайник уже начал остывать, и парок над ним стал почти невидимым, таял в воздухе, смешиваясь с ароматом винограда и клубники.

Юноша колебался. Ноги его, казалось, приросли к полу, и хотя желудок снова предательски сжался, напоминая о себе, страх был сильнее голода. Он смотрел на вампира, на его алые глаза, на его спокойную, властную позу, и в голове билась лихорадочная мысль: можно ли доверять тому, кто спас тебя, чтобы потом погубить? Можно ли садиться за один стол с тем, чьи клыки ещё недавно касались твоей кожи?

Но ноги, предательские, голодные, слабые ноги, уже начали двигаться. Медленно, несмело, словно против его воли. Один шаг. Второй. Третий. Он сам не заметил, как оказался напротив кресла, как опустился на его мягкое, бархатное сиденье, и как его руки, дрожащие и неуверенные, потянулись к пиале с виноградом, отрывая маленькую, тёмную ягоду и поднося её к губам.

Он боялся. Он боялся до дрожи в коленях. Но он был слишком голоден, чтобы думать о последствиях. И когда сладкий, терпкий вкус винограда взорвался на его языке, омега на мгновение закрыл глаза, чувствуя, как реальность уходит из-под ног, погружая его в странный, опасный сон, из которого, возможно, ему никогда не суждено проснуться.

«А не вгрызутся ли сейчас в мою шею?» — думал он.

Вампир, казалось, читал его мысли — или, по крайней мере, видел насквозь тот панический хаос, что бушевал в голове омеги. Он откинулся на спинку кресла, сложив длинные пальцы в замок на колене, и его голос, тихий и ровный, разорвал тишину с неожиданной лёгкостью:

— Можешь выдохнуть. Я не пил твою кровь. — Он чуть склонил голову, и в его алых глазах мелькнул холодный, оценивающий блеск. — Лишь слегка цапнул клыками, пока ты спал днём. Проверял, насколько ты подходишь.

Омега вздрогнул, и кусок винограда, что он только что отправил в рот, застрял в горле, превратившись в сухой, колючий ком. Он закашлялся, прикрывая рот ладонью, и его глаза, округлившиеся от ужаса, впились в лицо вампира. Слегка цапнул. Пока он спал. Значит, это не был сон. Следы на его шее — реальны. Клыки — реальны. Этот человек, или существо, или что он там собой представляет, действительно коснулся его кожи, действительно прикасался к его горлу, пока он лежал без сознания.

Мысль о том, что вампир мог сделать с ним что угодно, пока он был беспомощен, ударила под дых, выбивая воздух. Но вместе с ужасом пришло и другое, более липкое, более жуткое осознание: если он не пил его кровь, то, возможно, это был он. Наверняка он переодевал его в эту кремовую сорочку, в эти кружевные манжеты, в эти свободные брюки. Его пальцы — эти длинные, бледные пальцы — касались его тела, снимали грязные лохмотья, застёгивали пуговицы. Или это всё же сделали слуги? Он судорожно перевёл взгляд на дверь, за которой исчезла безмолвная женщина, и снова посмотрел на вампира. На его лице не было ни тени смущения, ни намёка на неловкость. Только спокойная, всезнающая усмешка, от которой по спине бежали мурашки.

Черновласый, заметив его замешательство, вдруг чуть склонил голову, и его голос стал мягче, почти вкрадчивым:

— Как тебя зовут, прелесть? — спросил он, и в этом вопросе не было угрозы — только холодное, почти вежливое любопытство. — Я не могу называть тебя просто «ты». Это невежливо, особенно когда ты гость в моём доме. А «прелестью» боюсь засмущать.

Юноша замялся. Его губы дрогнули, но ни звука не сорвалось с них. Он смотрел на вампира, на его невозмутимое лицо, на эти красные глаза, в которых плясали блики свечей, и не мог выдавить из себя ни слова. Имя? Зачем ему его имя? Чтобы записать в список жертв? Чтобы привязать к себе ещё прочнее? В голове билась лихорадочная, паническая мысль, что называть своё имя — значит отдать этому существу последнюю частицу себя. Но он стоял, вцепившись в комод, и молчал, как будто это молчание могло его защитить.

Вампир, казалось, совершенно не был обеспокоен его тишиной. Он лишь чуть приподнял бровь, наблюдая за этой борьбой, за этим испуганным зверьком, который пытался притвориться, что его здесь нет. Чонгук медленно, с ленивой грацией, опустил ногу с колена — просто хотел сменить позу, вытянуть затёкшие мышцы. Его туфля, кожаная, чёрная, глухо стукнула о каменный пол.

Но этого движения оказалось достаточно, чтобы омега взвился, словно его ударили током. Он подскочил с кресла — буквально вылетел из него, едва не опрокинув столик с фруктами, и метнулся к своему единственному укрытию: к тёмному комоду у окна. Его спина снова ударилась о резной край, дыхание сбилось, а в глазах застыл дикий, животный ужас. Он смотрел на вампира так, будто тот только что замахнулся на него с ножом.

Чонгук замер на мгновение, глядя на эту испуганную, дрожащую фигуру, прижатую к комоду, и его губы тронула лёгкая, почти злая улыбка.

«Хах. Неужели он решил, что я его уже собрался есть? Боже, какой же он забавный. Как олень, который увидел тень охотника и уже смирился со смертью.»

В его голове пронеслась тёплая волна любопытства, смешанного с холодным, хищным интересом. Что ж. Если он так боится, если он сам готовит себя к роли жертвы — почему бы не подыграть?

Он медленно, чеканя каждый шаг каблуками кожаных туфель, поднялся из кресла. Звук его шагов разносился по комнате глухо и мерно, словно удары метронома, отсчитывающего последние секунды перед бурей. Он шёл неспешно, уверенно, по-хозяйски, и его алые глаза не отрывались от омеги, от его вжатой в комод фигуры, от его побелевших пальцев, от его широко раскрытых глаз.

Юноша смотрел на приближающегося вампира и чувствовал, как воздух в комнате становится гуще, холоднее, как сердце пропускает удар за ударом, готовое выскочить из груди. Он сжимал край комода так, что костяшки пальцев побелели до синевы, и каждая мышца его тела была напряжена до предела. Он был готов к чему угодно — к крику, к бегству, к удару, — но его тело, предательское, слабое тело, отказывалось подчиняться. Омега был парализован этим взглядом, этим приближением, этой неизбежностью.

Чонгук остановился прямо перед ним, вплотную. Так близко, что омега чувствовал его холодное дыхание на своей коже, слышал, как ткань его рубашки едва слышно шелестит при движении. Вампир медленно поднял руку и коснулся его подбородка. Его пальцы — ледяные, безупречно гладкие, — обхватили его лицо, бережно, почти нежно, приподнимая голову вверх, чтобы их взгляды встретились. Омега смотрел в эти алые глаза, чувствуя, как они затягивают его, как в них утопает весь его страх, всё его сопротивление. Он не мог отвести взгляд. Он даже не мог дышать.

А затем пальцы вампира медленно, дразняще скользнули вниз — по щеке, по линии челюсти, по шее, туда, где всё ещё виднелись две маленькие, почти затянувшиеся ранки. Они скользили по его коже, как струи ледяной воды, оставляя за собой мурашки и холодок, который пробирал до самых костей. И в этом прикосновении не было агрессии — была только власть, спокойная, абсолютная, всепоглощающая. Взгляд вампира не отрывался от его глаз, гипнотизируя, лишая воли, высасывая остатки разума.

Колени брюнета дрожали. Он чувствовал, как ноги подкашиваются, как воздух застревает в горле, как его пальцы, сжимающие край комода, немеют от напряжения. Его грудь вздымалась и опадала, дыхание было прерывистым, и он слышал, как его собственное сердце стучит где-то в ушах, заглушая все остальные звуки.

А вампир всё смотрел на него, улыбаясь той самой плотоядной, опасной улыбкой, и его голос, когда он наконец заговорил, был тихим, почти ласковым шёпотом, от которого кровь стыла в жилах:

— Тише... Тише, маленький. Если бы я хотел тебя съесть, я бы уже это сделал. — Он чуть наклонился, и его губы оказались в дюйме от его уха. — Я просто хочу знать, как зовут того, кто заставил мою старую кровь шевелиться в жилах.

Он отстранился, и его алые глаза, полные тьмы и холода, ещё раз прошлись по его лицу, словно запоминая каждую черту.

— Называй своё имя, мальчик. Пока я не передумал быть терпеливым.

Тэхен зажмурился так сильно, что перед глазами вспыхнули алые круги. Он чувствовал, как холодное дыхание вампира касается его кожи, как этот ледяной воздух струится по шее, по тому самому месту, где ещё не до конца затянулись ранки от его клыков. Нос Чонгука, безупречный и острый, уткнулся прямо в ямку у его ключицы, и омега с ужасом осознал, что вампир вдыхает его запах, принюхивается, как зверь, пробующий свою добычу на вкус ещё до того, как вонзить зубы. Но в этом движении не было грубости — оно было почти трепетным, почти одержимым, как будто этот запах, этот пульс, эта текучая под кожей жизнь сводили вампира с ума.

А вампир действительно чувствовал это. Пульс. Горячий, быстрый, хрупкий, как трепет крыльев мотылька. Кровь бежала по венам омеги с бешеной скоростью, и каждый удар сердца отдавался в его ноздрях сладким, опьяняющим ароматом, от которого кружилась голова даже у того, кто веками сдерживал свои инстинкты. Этот омега был особенным. Не просто вкусным — он был чистым, нетронутым, девственным во всех смыслах, от запаха до самого трепетного движения под его пальцами. Чонгук чувствовал это кожей, слышал в биении его сердца, видел в том, как дрожат его ресницы, прикрытые веками. Он был первым, кто коснётся этого тела. И это осознание разжигало в нём что-то древнее, тёмное и жадное, что дремало в груди веками.

Юнец стоял, не смея пошевелиться. Его губы дрожали, и когда он наконец разлепил их, чтобы выдохнуть, из горла вырвался только сдавленный, прерывистый шёпот:

— Тэ... Тэхен... — его голос сорвался, превратившись в хрип. — Меня зовут Тэхен...

Он сказал это почти беззвучно, словно боялся, что даже звук собственного имени может что-то изменить, может стать приговором. Он поджал губы, вжимаясь спиной в резной край комода, и его дыхание, тяжёлое, рваное, хриплое, было единственным звуком в этой тишине. Он не смел открыть глаза, не смел смотреть на вампира, на его алые глаза, на его клыки, которые, он знал, сейчас находятся в сантиметре от его кожи. Он ждал. Ждал боли. Ждал, когда ледяные зубы вонзятся в его шею, разорвут плоть, выпьют его жизнь до последней капли. Он внутренне сжался, готовясь к этому удару, собирая в кулак всю свою волю, чтобы не закричать.

Но вместо этого он почувствовал, как по его талии прошлась холодная ладонь. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но оно прокатилось по его телу, словно разряд тока, пробуждая миллионы нервных окончаний, о которых он даже не подозревал. Его тело выгнулось, как струна, и по коже, от шеи до самых пальцев ног, пробежала новая, совершенно безумная волна мурашек. Дыхание сбилось, и он невольно приоткрыл глаза, не в силах поверить в то, что это происходит на самом деле. Ладонь вампира лежала на его талии, холодная, твёрдая, и её пальцы чуть сжались, притягивая его ближе. Тэхен почувствовал, как его тело предательски подаётся вперёд, как ноги перестают дрожать и становятся ватными, как его собственные руки, всё ещё сжимающие край комода, начинают ослабевать.

Это сводило с ума. Страх, который ещё секунду назад сковывал его тело, начал превращаться во что-то другое — что-то липкое, тягучее, горячее, что разливалось где-то в груди и тянуло вниз, к животу. Эта опасность, эта ледяная красота, эта смерть, что дышала в его шею, вдруг стала невыносимо притягательной. Сознание его кричало: «Беги! Это смерть! Это ловушка!», но тело не слушалось. Оно тянулось к вампиру, словно к огню, к магнитной силе, которая сжимала его изнутри, вырывая остатки воли. Пальцы Чонгука на его талии сжались чуть сильнее, и этот холод, этот лёд, что касался его кожи, был единственной реальностью, оставшейся в этом мире.

Чонгук чувствовал, как дрожит тело омеги, как его пульс ускоряется до предела, как его дыхание становится всё более прерывистым и шумным. Он поднял голову от его шеи, позволяя своим губам почти касаться его кожи, и его голос, низкий, бархатистый, с ноткой едва скрываемой насмешки, зазвучал прямо у его уха:

— Тэхен... Красивое имя. Для красивого мальчика. — Он усмехнулся, и его дыхание коснулось его мочки уха, отправляя по всему телу омеги новую волну дрожи. — Ты знаешь, что я чувствую, когда держу тебя так? Я чувствую, как быстро бьётся твоё сердце. Как в жилах твоих стынет кровь.

Его ладонь медленно скользнула по талии омеги, обхватывая её полностью, и он притянул его к себе, сокращая расстояние между ними до нуля. Теперь они стояли так близко, что Тэхен чувствовал каждый холодный контур его тела, каждое ровное, неслышное дыхание, и в этом было что-то до жути интимное, что-то, от чего его щёки заливал жар, а в груди разрасталось странное, почти болезненное тепло.

Омега задыхался. Его разум был на грани, на той тонкой линии, где ужас переходит в экстаз, где смерть перестаёт казаться смертью, а становится освобождением. Губы его приоткрылись, чтобы сделать вдох, и с них сорвался едва слышный, прерывистый вздох — полустон, полувсхлип, который был громче любого крика.

А вампир, всё так же держа его за талию, прижал его к себе ещё чуть теснее, и его голос стал ещё тише, ещё глубже, почти шёпотом, который обжигал кожу, как иней:

— Не бойся, Тэхен. Я не сделаю тебе больно. — Его рука скользнула выше по спине, касаясь позвонков через тонкую ткань сорочки. — Я хочу, чтобы ты сам пришёл ко мне. Сам попросил. Сам захотел.

Он медленно отстранился, и его алые глаза встретились с испуганными, затуманенными глазами омеги. В них читалась борьба — страх, желание, стыд, отчаяние, и все эти чувства метались в его взгляде, как дикие звери в тесной клетке. Чонгук улыбнулся — той самой хищной, плотоядной улыбкой, от которой по спине Тэхена пробежал последний, дрожащий холодок.

— А теперь иди, Тэхен, отдохни. Утро вечера мудренее, как говорят у вас, смертных. — Он сделал шаг назад, отпуская его талию, и его пальцы, уходя, словно нехотя, легко скользнули по его ключице. — Мы ещё поговорим. Когда ты будешь готов.

Он развернулся и медленно, всё так же чеканя шаги, направился к двери, оставляя за собой тишину и холодок, который продолжал жить на коже Тэхена, напоминая о том, что произошло.

Омега стоял, прижавшись к комоду, с колотящимся сердцем, с тяжёлым дыханием, и чувствовал, как его тело всё ещё дрожит от этого прикосновения, которое было и ужасным, и невыносимо манящим.

Дверь за вампиром закрылась, и Тэхен, наконец, выдохнул — судорожно, со всхлипом, и медленно сполз по комоду на пол, пряча лицо в ладонях и чувствуя, как жаркие слёзы смешиваются с холодным потом на его щеках.