Part 1. God pt.1.

Тишина в этом лесу была не живой, а мертвой — она давила на барабанные перепонки, пока её не разорвал сухой, истеричный треск. Это ломались не просто ветки — это хрустели кости самой ночи под ногами обезумевшего зверя, который ещё час назад был человеком. Каждый шаг юного омеги звучал как приговор: слишком громко, слишком отчаянно. Вороны, эти черные стражники смерти, срывались с вершин с таким гвалтом, будто сам лес кричал вслед беглецу, предупреждая хищников о добыче.

Мальчишка летел сквозь чащу, не разбирая дороги, захлебываясь воздухом, который резал легкие, как битое стекло. Кроны деревьев смыкались над головой, как ребра гигантского скелета, не пропуская луну. Он не оглядывался — он боялся увидеть в отблесках глаз то, что превратит его страх в ледяной коллапс. Но голоса настигали. Хриплые, звериные голоса альф, от которых пахло потом, злостью и железом. Их крики перекрывали гул крови в ушах: «Не дай сбежать!» — и этот рык был страшнее волчьего. А фраза про «три шкуры» прозвучала как отсроченный смертный приговор. Омега знал: если его схватят, он умрет долго, по частям, и каждая часть будет стонать от боли.

Он выдавил из себя второе дыхание, но это было не везение, а агония организма, который понял, что это его последний рывок. Ветви хлестали по телу, оставляя кровавые полосы на руках, которыми он закрывал лицо — словно пытался заслониться от реальности. Иглы впивались в кожу, раздирая её в клочья, но физическая боль уже казалась фальшивой на фоне того первобытного ужаса, что клубился в груди.

А затем лес завыл. Этот вой не был зовом сородичей — это был глас самой преисподней, вышедшей на охоту. И в следующее мгновение перед лицом омеги, в сантиметре от его расширенных зрачков, пронеслась пара глаз — горящих, желтых, безумных. Они не просто светились — они горели, впиваясь в самую душу. Рык, вырвавшийся из пасти невидимого монстра, был настолько низким и вибрирующим, что у парня свело судорогой горло. Крик, который он издал, не был человеческим — это был визг загнанного в угол зайца, предсмертный звук, который эхом разнесся по стволам и утонул в болоте мха.

Он метнулся в сторону, наугад, уже не контролируя тело, спотыкаясь о корни-удавки и поваленные стволы-надгробья. Он падал, катился кубарем, вставая на четвереньки, теряя ориентацию в пространстве, где верх и низ перемешались в чернильной каше.

Альфы резко замерли. Тишина стала ещё более зыбкой, когда они услышали его крик, оборвавшийся где-то в глубине.

— Кажется, омеге капут, — сказал один из них, тяжело дыша, процедил сквозь зубы слова, от которых кровь стынет в жилах. Он произнёс это не с сожалением, а с облегчением, граничащим с ужасом.

Но страх не отпустил их. Второй альфа, чей слух был острее, уловил иной звук — не хрупкий треск, а тяжелый, влажный хруст, словно нечто, весящее как скала, наступило на корягу. И в этом хрусте было столько мощи, что даже у этих матерых мужиков подкосились ноги.

Второй альфа, побледнев, переглянулся с напарником и бросил фразу, которая была не столько решением, сколько трусливым заклинанием.

— Скажем хозяину... что он убежал в лес. А там... его разодрали волки. На куски.

И они не пошли искать тело. Они не стали рисковать шкурой ради мертвеца. Они просто развернулись и побежали — так же быстро, как недавно бежал их жертва, оставляя за спиной черный лес, в котором затихал чей-то хрип.

Ноги уже не слушались — они двигались на чистом инстинкте, на животном ужасе, который поднимал тело каждый раз, когда оно готово было рухнуть в холодную гнилую листву. Юноша спотыкался о корни, хватал ртом воздух, который обжигал горло, словно кислота, но продолжал бежать, не разбирая тропы, всё глубже и глубже в пасть этого проклятого леса. Ветки хлестали по лицу, рвали одежду, оставляя на коже багровые полосы, но он не чувствовал боли — он чувствовал только одно: там, за спиной, смерть всё ещё дышит ему в затылок.

И вдруг, неожиданно, резко, как обрыв струны, лес кончился. Он вылетел на открытое пространство, споткнулся о последний корень и упал на колени, судорожно вдыхая холодный ночной воздух. Грудь ходила ходуном, сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть наружу. Секунду он просто сидел, прижав ладони к мокрой от росы траве, и ждал — ждал, что из-за спин деревьев сейчас выскочат те двое с горящими ненавистью глазами.

Но вместо этого из чащи донеслось жалобное, тонкое скуление. Волки. Те самые, светлоглазые твари, что преследовали его. Они стояли на границе леса, не решаясь ступить на эту открытую, залитую бледным светом землю. Их тени метались между стволов, глаза горели зелёными углями, но они не двигались вперёд — они пятились, поджимали хвосты и издавали тот самый протяжный, тоскливый вой, от которого мурашки бежали по коже. А затем, словно по команде, они развернулись и исчезли в черноте леса, оставив после себя только затихающий вой и тишину, которая давила на уши.

Юноша выдохнул судорожно с присвистом от горла. Тело дрожало крупной дрожью, зубы выбивали дробь, но он был жив. Он поднял голову и впервые за эту бесконечную, выжженную страхом ночь он увидел небо. Оно висело над ним тяжёлым, свинцовым куполом, затянутым грузными тучами, которые медленно ползли по черноте, словно жирные пауки. Редкие лучи луны пробивались сквозь их рваные края, падали на землю косыми, дрожащими полосами, словно пальцы мертвеца, тянущиеся к живой плоти. Свет этот был обманчивым, он не давал тепла, не давал уюта. Он лишь высвечивал то, что пряталось в тенях: сухие, мёртвые кроны деревьев, стоявших за спиной; обломанные ветки, похожие на кости; камни, покрытые седым мхом, что шевелился от ветра, словно дышащий мех.

Здесь не было привычного леса. Здесь была пустошь — чуждая, выжженная земля, где не росло ничего, кроме чахлых кустарников, которые тянули свои уродливые пальцы к небу, словно моля о пощаде. Воздух здесь был сухим и колючим, он пах гарью и чем-то сладковатым, тошнотворным — то ли падалью, то ли гниющими цветами, которые никогда не цвели.

Омега поднялся на дрожащие ноги, обхватив себя руками. Холод пробирал до костей. Каждый шорох, каждый скрип сухой ветки под собственным весом заставлял его вздрагивать и вжимать голову в плечи. Он шёл вперёд, но каждый шаг давался с трудом — ноги утопали в сухой траве, издавая тот самый хруст, что теперь казался ему хуже волчьего воя. Где-то вдалеке ухнула сова — и этот звук ударил по нервам, как раскат грома.

Брюнет подскочил, обернулся, вглядываясь в темноту, но там никого не было. Только тени и колышущиеся кусты, которые ветер гнул в неестественных позах. Он понимал: здесь, на открытом пространстве, он как на ладони. Здесь нечем укрыться, не за что спрятаться. Каждый его шаг виден тому, кто смотрит сверху. Но пути назад не было — там лес, там волки, там те двое альф, которые, возможно, уже вернулись с подкреплением. А здесь... здесь только луна, тучи и эта зловещая, гулкая тишина, в которой каждый звук собственного дыхания казался чужим.

Юноша брел вперёд, сжимая кулаки до белых костяшек. В голове билась одна-единственная мысль: дальше. Только дальше. Подальше от тех, кто хотел его смерти. Он брел по этому проклятому лугу, как слепой, как мертвец, который еще не понял, что его душа уже покинула тело. Ноги ступали по высокой, пожухлой траве, которая шелестела под ними сухим, шепчущим звуком, словно тысячи змей переговаривались между собой на неведомом языке. Цветы, что росли здесь, были скрыты до утра — их бутоны спали, свернутые в тугие кулаки, и казалось, что вся эта равнина дышит тяжело и прерывисто, как грудь умирающего. Луна заливала землю тёплым, обманчивым светом, но даже она не могла разогнать те черные тени, что клубились у самого горизонта, где земля встречалась с небом в зловещем поцелуе.

Парнишка шёл, не разбирая дороги, и время для него растворилось. Он перестал чувствовать тело, перестал слышать собственный хриплый кашель, перестал замечать, как каждый шаг даётся всё тяжелее. Он был в трансе — в том странном состоянии, когда сознание отключается, оставляя лишь животный инстинкт: идти. Просто идти. Пока ноги сами не принесут его куда-то. Пока судьба не решит за него.

И вдруг он остановился. Перед ним, словно вырастая из земли в одно мгновение, стояла стена леса. Густой, хвойный, такой темный, что казалось — внутри него никогда не было света. Даже лунные лучи не могли проникнуть сквозь эту плотную, колючую крону. Деревья стояли плечом к плечу, как воины в черных доспехах, и их силуэты сливались в одну сплошную, непроницаемую массу. Ветви их напоминали скрюченные пальцы старух, тянущиеся к небу в последней мольбе. Этот лес был старше того, из которого он сбежал. Он был древнее, мрачнее и куда более зловещий. Он не просто стоял, он ждал.

И тогда юноша понял всей своей дрожащей, измученной душой — он не сбежал. Он сам себя загнал в ловушку. Вырвавшись из зубов волков и рук альф, он пришел туда, откуда нет выхода. В этот лес, который поглотит его без следа, даже не поперхнувшись.

Отчаяние, которое до этого момента тлело где-то глубоко внутри, вспыхнуло пожаром. Он поднял голову к небу и закричал. Не зов о помощи — нет, это был крик животного, осознавшего свою неминуемую гибель. Хриплый, надрывный, сорванный голос рвал тишину, разносился по равнине и угасал где-то в глубине черного леса, даже не найдя отклика. Ветер не повторил его, сова не ухнула в ответ, а лес просто проглотил этот звук, как проглатывал всё живое, что когда-либо осмеливалось приблизиться к нему.

Ноги подкосились, и он рухнул на колени, потом упал на холодную, жесткую землю, прижимаясь щекой к мокрой траве, которая пахла землей, гнилью и чем-то древним, забытым. Слезы хлынули из глаз горячими потоками, соленые, бесконечные. Он захлебывался ими, давился, всхлипывал, как ребенок, потерявший всё в этом жестоком мире. Тело сотрясала крупная дрожь, пальцы вцепились в землю, сжимая комья влажной грязи, словно он пытался удержаться за эту жизнь, которая ускользала сквозь пальцы.

Брюнет запрокинул голову, взглянув на небо сквозь пелену слез, и увидел, как последняя тяжелая туча медленно уплывает в сторону, открывая небосвод. А там, на чёрном бархате ночи, висел диск — огромный, кроваво-красный, зловещий. Луна, которую люди издавна боялись и проклинали. Луна, что сулила беду и смерть. Сегодня была ночь краснолуния. Небеса кровоточили, заливая землю багровым, тревожным светом, в котором все тени казались глубже, все звуки — громче, а все мысли — мрачнее.

И тогда он усмехнулся. Сквозь слезы, сквозь хриплый кашель прозвучала тихо горькая, безумная усмешка. Как иронично. Как чертовски символично. Он сбежал со свадьбы, которую ему навязали, от чужих оков, от жизни, которую он не выбирал, сбежал от альф, от волков, от самой смерти — и прибежал сюда. Под эту кровавую луну, в этот лес, где его кости, скорее всего, так и останутся лежать, никем не оплаканные, никем не найденные.

Свадьба. Красная луна. Смерть. Как будто сама природа смеялась над ним, подписывая его судьбу этим жутким, багровым заревом.

Он лежал на земле, глядя в это окровавленное светом небо, и слезы медленно высыхали на его щеках, оставляя после себя соленые дорожки, которые тут же холодил ночной ветер. Грудь постепенно переставала ходить ходуном, сердце, которое еще минуту назад бешено колотилось где-то в горле, замедляло свой бег. Он дышал ровнее. Он переставал чувствовать страх. Только холодная пустота заполняла его изнутри, вытесняя панику, вымывая последние остатки надежды.

Тело его лежало неподвижно на этой чужой, холодной земле, и он казался частью ее — такой же безжизненный, такой же сломленный. Глаза его тускло смотрели в багровый диск, который, казалось, тоже смотрел на него. Луна не мигала. Она не давала ответов, ппросто висела там, безмолвный свидетель его последнего вздоха.

Он лежал в этой липкой, звенящей тишине, уже почти смирившись с тем, что его история закончится здесь — под кровавым диском луны, среди корней этого древнего, ненасытного леса. Но в тот миг, когда сознание начало уплывать в холодную дремоту, сквозь пелену отчаяния пробился едва уловимый, хрупкий звук. Что-то неуловимое, нежное и одновременно настойчивое. Журчание. Оно было таким тихим, что его можно было принять за голос крови в ушах, но оно было реальным. Оно звенело, переливалось, дразнило, манило. Вода. Где-то рядом текла вода.

Горло тут же свело мучительным, сухим спазмом. Язык, казалось, превратился в кусок старой, потрескавшейся кожи, а нёбо горело огнем. Он и не замечал, насколько истощен, насколько высох, пока его тело само не напомнило о себе этой звериной, неутолимой жаждой. Облизнув пересохшие губы, юноша с трудом приподнялся на локтях, заставляя онемевшие мышцы работать. Трясясь, как осиновый лист на ветру, он встал на колени, потом поднялся — медленно, с хрипом, с болью в каждой клетке. Ноги дрожали, готовые подкоситься в любую секунду, но он стоял. Он должен был идти.

Он побрел на звук, как мотылек на пламя, как утопающий за соломинку. Каждый шаг давался ему с невероятным трудом, но журчание становилось всё громче, всё отчетливее, и в этом нежном, живом звуке было что-то почти умоляющее. Он вышел к опушке леса, к тому самому месту, где мрак столетних сосен уступал место более редким, корявым деревьям. И тут он увидел его. Маленький, незаметный ручеек, что вился тонкой светлой нитью между камней и корней. Он не был широким, не был бурным — он просто струился, переливаясь под багровыми лучами луны, словно жидкое серебро с примесью крови.

Интерес, граничащий с безумством, родился в его воспаленном сознании. Куда ведет этот ручей? Он уходит вглубь этой чужой, враждебной земли, а значит, там, в глубине, должно быть что-то важное. Может, источник. Может, озеро. А может, его просто влекла та самая безрассудная, обреченная тяга, что толкает путников в самую пасть опасности, когда страх перестает иметь значение. Ему уже терять было нечего.

Он ступил на берег ручья, стараясь ступать как можно тише. Каждый шаг он проверял, прежде чем перенести вес, чтобы ни одна сухая ветка не предала его, ни один камушек не скатился с громким стуком. В этом лесу звук был опаснее любого зверя. Ветки хвойных деревьев нависали над ним, как длинные, цепкие пальцы, и он инстинктивно пригибался, когда какая-нибудь игольчатая лапа угрожала задеть его лицо. Он шел, не отрывая взгляда от серебряного потока, который уверенно вел его вперед, как нить Ариадны в этом лабиринте страха.

Минуты текли вязко, как смола. Пять. Десять. Возможно, пятнадцать. Он потерял счет времени, сосредоточившись только на одном — не споткнуться, не выдать себя. И вдруг деревья расступились перед ним, словно нанятый занавес, открывая зрелище, от которого у него перехватило дыхание.

Перед ним, в самой чаще, раскинулось озеро. Оно было идеально гладким, неподвижным, словно застывшее стекло. Ни единой ряби, ни единого всплеска, лишь абсолютная, совершенная гладь, которая отражала багровый диск луны, создавая иллюзию, что само небо опустилось к земле и застыло на поверхности воды. Кровавое зарево дрожало в глубине, и казалось, что озеро плавает в крови — но это была лишь игра света, холодная и обманчивая, как всё в этом проклятом месте.

Берег озера оказался на удивление чистым. Илистой грязи не было — только мелкая, прозрачная вода, через которую без труда можно было разглядеть каждый камушек на дне. Они лежали там, отполированные до блеска, разноцветные и гладкие, словно драгоценности, забытые кем-то на дне. Мелкие ночные мальки, серые и проворные, сновали между ними, ища укрытие и пищу, их крошечные тела мелькали в багровом свете, отбрасывая причудливые тени. Вода была такой чистой, такой прозрачной, что хотелось зачерпнуть её ладонями и пить, пить, не останавливаясь.

Омега замер на самом краю, опустился на колени, и его отражение — бледное, измученное, с темными кругами под глазами — посмотрело на него из этой багровой глубины, словно призрак, предвещающий беду. Глаза его привыкли к темноте. Он больше не щурился, не пытался угадать контуры предметов. Он видел. Видел каждую ветку, каждый лист, каждый камень на дне этого жуткого, красивого озера. Но с этим умением приходила и новая тревога: он слишком хорошо видел, что лежит на дне. И слишком хорошо слышал, как тишина вокруг него стала слишком плотной.

Вода манила. Озеро дышало своей спокойной, вечной жизнью, но в его глади, в этом зловещем отражении кровавой луны, было нечто большее, чем просто вода. Там было нечто, что смотрело на него в ответ. Что ждало.

Он не знал, что это было. Но он чувствовал, как по спине снова побежали ледяные мурашки, а сердце пропустило один удар.

Юноша потянулся к воде, уже почти касаясь губами этой прозрачной, обманчиво-спокойной глади, как вдруг слух резанул отчетливый шорох. Он замер, превратившись в камень. Каждая мышца напряглась до боли, дыхание застряло где-то в горле, не смея вырваться наружу. Кусты неподалеку шевелились — не от ветра, нет, в этом безветренном, застывшем мире ветра не существовало. Там кто-то был. Или что-то.

А затем из зарослей, словно порождение этого кровавого кошмара, вылетел олень. Огромный, с ветвистыми рогами, которые казались короной смерти. Он мчался прямо на омегу, не видя его в багровом полумраке, и юноша не выдержал — из его пересохшего, осипшего горла вырвался сиплый, надорванный звук, похожий то ли на хрип, то ли на сдавленный крик. Животное вздрогнуло, шарахнулось в сторону в самый последний миг, копыта застучали по камням, разбрызгивая воду в разные стороны. Стеклянная гладь озера взорвалась тысячей серебряных капель, которые повисли в воздухе, как осколки разбитой луны.

Омега, потеряв равновесие, рухнул назад, и холодная вода до локтя обожгла его кожу. Мелкие камни больно впились в ладони, в бедра, и он сидел так, оцепеневший, глядя в ту сторону, куда умчался рогатый беглец. Сердце билось где-то в висках, пульс отдавался звоном в ушах, но в груди уже начало разливаться облегчение. Всего лишь олень. Просто зверь. Ничего страшного. Он выдохнул, прикрывая глаза — и именно в этот миг что-то изменилось.

Он не услышал этого. Не понял, как это произошло. Но вдруг кожей, каждой клеткой, каждым нервным окончанием он почувствовал, что не один. Кто-то смотрел на него. Взгляд этот был тяжелым, ощутимым, почти физическим — он давил на затылок, скользил по мокрой одежде, по шее, по лицу. Брюнет замер, не смея пошевелиться, и в голове билась одна-единственная мысль: «Не оборачивайся. Не оборачивайся». Но тело не слушалось. Он медленно, словно вязкий сон, повернул голову в сторону кустов, откуда только что выскочил олень.

И тут раздался треск. Сухой, четкий, неестественно громкий в этой мертвой тишине. Кто-то наступил на ветку. Намеренно. Небрежно. Словно хотел, чтобы его услышали.

Сердце омеги пропустило удар. Паника, та самая, которую он уже почти успокоил, подкатила к горлу горячей волной, сдавила грудь, лишила воздуха. Он смотрел на тот куст, не в силах отвести взгляд, и видел, как шевелится листва, как тени сгущаются в одной точке, как из мрака проступают очертания чего-то высокого, чего-то нечеловеческого.

А потом он увидел глаза.

Два огня в темноте. Красных, глубоких, насыщенных — такого цвета, словно их напитали самой кровью этой проклятой луны. Они не просто светились — они горели, они манили, они гипнотизировали, затягивая в свою пугающую глубину, как трясина затягивает неосторожного путника. В них не было звериной ярости, не было хищной жажды охоты. В них было нечто иное: любопытство, голод, и какая-то древняя, всезнающая усмешка, от которой кровь стыла в жилах. Это не был волк. Это не был олень. Это вообще не было животным.

Сердце юноши, которое только что готово было выскочить из груди, вдруг замерло. А затем — пропустило удар. И вместо страха, вместо панического желания бежать, в груди разлилось странное, тягучее тепло. Что-то притягивало его к этим рубиновым очам, тянуло сильнее, чем любой инстинкт самосохранения. Он смотрел в них, как завороженный, и чувствовал, как его собственное тело перестает ему подчиняться.

Тот, кто прятался в тени, медленно, плавно — почти текуче — приподнялся из мрака. Брюнет видел, как фигура начинает двигаться к нему, и с ужасом осознавал, что его собственные ноги, его собственные руки больше не повинуются ему. Он медленно вылезал из воды, опираясь ладонями о мокрые камни, — не потому, что хотел убежать, а потому, что его тело словно само тянулось навстречу этому существу. Капли воды стекали с его одежды, холодные, липкие, но он не чувствовал холода — только этот прожигающий насквозь взгляд.

Человек выступил под лунный свет, и наваждение стало еще более осязаемым. Его лицо было идеальным. Мраморным, бледным, словно выточенным из самого белого камня, без единой морщинки, без единого изъяна. Остроконечные скулы, точеный подбородок, высокий лоб — и на этом лице, на этих бледных, почти прозрачных губах, появилась улыбка. Хищная. Жадная. Такая, от которой по спине омеги пробежал ледяной, колючий холодок. Но в ней было нечто большее, чем просто угроза. В ней был восторг. Предвкушение. Игра.

А потом юноша увидел клыки. Длинные, острые, белоснежные — они выступали из-под верхней губы, и один из них, самый длинный, едва касался нижней губы. И язык. Тонкий, острый, алый язык медленно, плотоядно проскользнул по их острию, словно пробуя что-то невидимое на вкус. Воздух между ними стал плотным, тягучим, почти осязаемым. Он пах чем-то сладким и одновременно гнилостным — запахом древности, запахом могилы и цветущей крови.

Брюнет смотрел в эти кровавые глаза, видел эту улыбку, эти клыки, и единственное, что оставалось в его сознании, — это осознание того, что он сейчас умрет. Но вместо того, чтобы бежать, вместо того, чтобы кричать, он вдруг почувствовал, как веки его становятся тяжелыми. Страх был настолько сильным, настолько всепоглощающим, что тело решило сдаться раньше, чем разум. Он видел, как существо склонило голову набок, разглядывая его, как та самая улыбка стала шире, и как длинные, бледные пальцы потянулись к его лицу.

Он хотел отпрянуть. Он хотел закричать. Он хотел бежать. Но из горла вырвался лишь сухой, сдавленный хрип, а глаза — его собственные глаза — предательски начали закрываться, погружая его в спасительную, безвольную тьму, где этого существа больше не существовало.

Последнее, что он увидел перед тем, как сознание окончательно померкло, — это красные глаза, приближающиеся к нему, и тихий, почти ласковый шепот, раздавшийся прямо у его уха:

— Сладких снов...

А затем мир погас.

***

На подъездную дорожку, выложенную полированным чёрным камнем, что тускло поблёскивал в первых лучах рассвета, вышел высокий мужчина. Его пепельно-холодные локоны волос струились по плечам, словно застывший дым, и в этом серебряном обрамлении особенно ярко горели глаза — рубиновые, глубокие, такие же кровавые, как та луна, что всё ещё бледнела на уходящем небе. Вампир. Это читалось в каждой черте его лица, в каждой линии его безупречной, мраморной фигуры. Он стоял неподвижно, сложив руки за спиной, и его ровная, почти статуарная поза выдавала одно: он ждал. Знал. Заранее был предупреждён о том, что хозяин возвращается.

На горизонте небо медленно серело, разбавляя багровую черноту первыми, робкими проблесками утра. Рассвет в этих землях наступал неохотно, словно сама природа боялась разбудить то, что обитало в этом мрачном поместье. И в этот серо-розовый сумрак, со стороны массивных кованых ворот, мимо идеально выстриженных туй, что стояли по обе стороны дорожки, как немые стражи, показался конь. Чёрный. Высокий. С идеальной, гладкой шерстью, что отливала синевой под утренним небом. Его копыта мерно цокали по камню, каждый шаг был точным, выверенным, словно и само животное знало свою важность.

А на нём восседал всадник. Его осанка была безупречной — гордой, почти аристократичной, той, что свойственна тем, кто веками привык смотреть на мир сверху вниз. Волосы его, как и грива его скакуна, отливали черным углём, тяжелыми прядями спадая на плечи. Лицо — бледное, холодное, с острыми скулами и точеными чертами — не выражало ни единой эмоции, лишь глаза, алые, как два рубина, остро и цепко скользили по владениям, по каждой тени, по каждому камню, по каждому листу, проверяя, всё ли на месте, всё ли подчинено его воле. Его одежда была простой, но дорогой: светлая рубашка, расстёгнутая на верхние пуговицы, открывающая бледную, сильную шею; тёмные штаны, заправленные в высокие кожаные сапоги, мягко облегающие икроножные мышцы. Никаких украшений, никакой показной роскоши — лишь власть, что сквозила в каждом жесте, в каждом вздохе.

Но не это привлекло внимание пепельноволосого вампира. Не это заставило его рубиновые глаза чуть расшириться. В руках черновласого всадника, словно пушинка, словно сломанная кукла, безвольно висело тело. Юный омега. Тот самый, что несколько часов назад сломя голову бежал сквозь лес, тот самый, что тонул в слезах под кровавой луной, тот самый, чьё сердце едва не остановилось от встречи с красноглазым существом у озера. Теперь он был неподвижен, руки его безжизненно свисали вниз, голова запрокинута, а когда-то белоснежный, нарядный костюм превратился в грязные, разорванные лохмотья. На ткани темнели пятна — то ли грязь, то ли кровь, то ли и то, и другое. Он даже не дышал — или дышал так слабо, что это было почти неразличимо. Просто висел, как вещь, как трофей, в цепких руках своего похитителя.

Конь остановился у подножия мраморной лестницы, что вела к массивным дверям. Белокурый вампир — Хосок, бета, слуга, правая рука владыки поместья — шагнул вперёд, но хозяин уже спрыгнул с седла. Движение его было ловким, почти невесомым, он не потерял равновесия, даже не покачнулся, приземлившись на чёрный камень с грацией хищника. Тело омеги всё так же покоилось в его руках, и он держал его с лёгкостью, будто это был не человек, а свернутый плащ.

Он начал подниматься по лестнице, и каждый его шаг отдавался глухим эхом в утренней тишине. По обе стороны от него возвышались каменные гаргульи — чудовищные, крылатые стражи с оскаленными пастями и пустыми глазницами, которые, казалось, провожали его мрачными взглядами из вековой тьмы. Окна поместья были высокими, стрельчатыми, с толстыми решётками снаружи — словно сам дом был тюрьмой для тех, кто оказывался внутри. Готические шпили уходили вверх, в сереющее небо, и всё это строение, массивное и величественное, дышало древностью, силой и холодом. Казалось, оно стояло здесь с XVI века, и за эти столетия не изменилось ни на йоту — как и его хозяин.

Хосок пошёл следом, почтительно опустив голову, и когда они достигли дверей, он обратился к владельцу тихим, спокойным голосом:

— Господин Чон, что прикажете приготовить вам на завтрак? — в его вопросе не было ни тени любопытства, только вежливая, отработанная формальность.

Черновласый вампир, не оборачиваясь, сухо отрезал, даже не взглянув на слугу, словно тема еды была ему глубоко безразлична.

— Позови прислуг. Чтобы они вымыли его и приготовили к вечеру, пока я буду отдыхать, — он чуть склонил голову набок, разглядывая бледное, испачканное лицо омеги, на котором застыли следы слёз, и в его голосе проскользнула стальная, не терпящая возражений нотка. — Понятно, Хосок?

Тот кивнул, не промолвив ни слова, и бесшумно ступил следом за хозяином, когда тяжёлые двери поместья открылись перед ними, впуская их в холодную, пахнущую вековой пылью и ладаном тишину. За их спинами рассвет медленно разгорался, окрашивая небо в бледно-розовый, но внутри этого каменного монстра царил вечный сумрак — такой же густой и непроглядный, как в душе его хозяина.

Дверь за ними закрылась с глухим, тяжёлым стуком, отрезая омегу от мира, от свободы, от всего, что он знал. Теперь он был здесь, в поместье самого старого вампира, в руках того, кого называли господином. И никто не знал, что ждало его впереди — но алые глаза вампира, скользнувшие по его безвольному телу, не сулили ничего доброго.