Благословение жнеца

В кодексе жнеца, в черной книге с серебряными узорами на обложке, высечено кровью и слезами:

«Не возлюби смертного, не возлюби ближнего, отсекай жалость и милосердие».

В канцелярии поощрялось хладнокровное безразличие, грубость и черствость. Такими качествами и пропитался Минхо от пят до макушки. Настолько, что поселился на мраморной доске почета. Высеченное темной магией лицо обладало острыми чертами: такими, какие вводят в ужас каждую умершую душу, повстречавшую его на границе жизни и смерти. 

И только один не побоялся:

— Хочу такие же волосы, как у тебя.

Впервые Минхо имел дело с табу, когда пришел во время операции. Пульс слабо бился, держался из последних сил, не давая забрать душу в Иной Мир. Врачи не сдавались, как не сдавался и смертный.

Внутри сознания разворачивалась чистейшая тишина среди полевых цветов. Зима, бушующая в человеческой реальности, отвергалась, и фантазия создавала ярких бабочек, палящее вечно полуденное солнце, птиц, каких не встретишь в загробном мире, и даже кроликов, уплетающих щавель и капусту. На поляне росло все, что только хотела душа: кусты с леденцами вместо ягод, деревья с сахарной ватой вместо листьев. Сладости вперемешку с растениями, растения вперемешку с животными. Минхо почудилась приторность на языке. Казалось, сахарная пудра витала в воздухе.

Хенджин, душа, застрявшаяся на границе, сидел на качелях из обычной шины и лакричной веревки. В тени высокого дуба с пышной розовой кроной. Хенджин отталкивался носком кеда от земли, лениво покачиваясь — сил больше не осталось. Пестрая повязка на голове служила заменой волосам, отпечатавшись даже на призрачной сущности. В образ фантома въелись и джинсовые шорты с белой футболкой, на которой кот игрался с клубком красных ниток. Душа просилась в лето.

— Отрасти свои, — ответил Минхо.

— Не могу. Одолжи свои белые пряди.

Седые пряди в мазутных волосах Минхо свидетельствовали только о долгих годах службы в рядах жнецов. Он не старел, но седел каждый раз, когда подавлял тоску и остаточную с прошлой жизни человечность. Он не ощущал летний жар в своем черном одеянии: брюках, водолазке, полностью скрывающей горло, и пальто в пол. Он не ощущал ничего, или только так думал.

— Ты заберешь меня на небеса? — чутко заметил Хенджин. — Или в ад?

— Ни рая, ни ада не существует. Твою душу поглотит небытие.

— Я мог бы создать что-то. Чтобы души продолжили жить и после смерти.

— Не каждому захочется. Для кого-то смерть — освобождение.

Хенджин прижался щекой к лакричной веревке, устало прикрыв глаза. Даже фантомом он выглядел болезненно и истощенно, словно таким родился и всегда был. Сошедший с фантасмагорической картины: синий залег под глазами, щеки зеленели. Он почти умер, когда произнес:

— Я хочу дожить до весны. Ты выполнишь мою просьбу?

— Нет.

— Хочу увидеть последние подснежники в своей жизни. Если сам не окажусь под снегом.

В волосах Минхо появилась еще одна седая прядь. Он не стал выполнять просьбу, но и желание Хенджина было настолько сильным, что выбило душу из лап жнеца. Сердце забилось с новой силой, а Минхо впервые ощутил жар.

Они расстались ненадолго, как обычно и бывает с больными онкологией. 

Минхо входил в состояние клинической смерти, как в свое собственное.

— Опять ты? — прошептал Хенджин.

Он лежал в траве, обнимая белого кролика. Теребил короткую шерсть против роста. Кролик не сопротивлялся, грыз откуда-то взявшийся лист салата. Полуденное солнце скрылось за кромешными тучами. Фантазийный день стоял серый и, казалось, длился вечность. Как длились эти три минуты.

— Опять я.

— Мне еще рано. Зима не прошла.

Хенджин прикрыл глаза. Все тот же болезненный вид, та же головная повязка, те же шорты и футболка. Меньше сил. Осталось немного. Смерть уже дышала ему в затылок. А ее ангел стоял среди поляны, покрытой росой, возвышаясь над открытой и измученной душой.

— Зима заберет тебя с собой.

— Как… — Хенджин вдохнул полной грудью и, набравшись сил, уселся на траве. Кролик не стал ему помогать. — Как тебя зовут?

— Никак.

— Как-то же все равно зовут? Я вот Хенджин.

— Знаю.

— А я хочу знать твое. Ты же меня заберешь с собой, а не зима.

Минхо поражался его смелостью с каждой новой встречей. Хенджин не боялся смерти, принимал тот факт, что умрет рано или поздно. Он не дрожал в страхе, не отрицал. Он был спокоен до самого конца. И ушел, достигнув своей цели.

— Минхо.

Впервые он представился перед смертной душой. Остальным не было до него никакого дела. Каждый из них реагировал по-разному, и каждый думал только о том, что время иссякло, а сожаления остались даже после перехода. Небытие стирало всех, и только избранные перерождались.

— Приятно познакомиться, Минхо. Ты будешь со мной до конца?

— До первых подснежников.

Минхо никогда раньше не встречал особенных. Никогда раньше не видел фантазии в чисто виде. Сознание создавало образы, чтобы душа покидала тело со спокойствием, не цеплялась за жизнь. Сознание создавало сказки, удовлетворяющие мирское виденье. Однако Хенджин, с легкостью манипулируя сонными чудесами, продолжал желанно относиться к жизни. Он хотел жить, он хотел остаться в мире, полном сложностей и мучений. Хенджин был особенным. Не таким. Избранным. Это чувствовалось интуитивно.

Минхо никогда не думал, что привяжется к смертнику. Он никогда не думал, что полюбит душу, которой суждено раствориться.

— Минхо… ты и правда был со мной до конца.

Он нашел Хенджина в талом снегу и подснежниках. Не фантом в фантазиях, его физическое тело. Оболочку с множественными швами и шрамами после операций. Исхудавшего и пустого. Белого, как снег и бутоны. Мокрого и мертвого. Он сбежал из больницы из последних сил, дополз до травы и деревьев, до желанных и ожидаемых цветов. Содрал колени и локти. Он достиг цели.

Минхо возвышался над ним. Над телом в позе эмбриона, просившего защиты, в пижаме, пропахшей медикаментами и спиртом. Он жалел только о том, что цикл нельзя прервать. Невозможно остановить саму смерть. Он прощался с Хенджином и ощущал весь холод раннего марта. Казалось, зима так и не ушла. Поселилась вместо сердца в груди ангела, что забирал души и отдавал на съедение бездне. Минхо мысленно похоронил его тело в цветах, не смея прикасаться к священному человеческому сосуду. Казалось, зима колола щеки, влажную дорожку слезы и глазные яблоки.

— Пора, — произнес Минхо напоследок.

Подставил локоть. Фантом Хенджина взялся за него, не вмешиваясь в собственные похороны. Он не страдал над собственным телом. Все мирское стало неважным. Он больше не задавал вопросов, как сыпался ими при жизни. Он узнал уже все, что хотел, и с полным доверием следовал за жнецом.

К самому большому сожалению, Хенджин был особенным. Избранным. Не таким.

Самое болезненное — Хенджин не растворился в бездне. Самое худшее — слышать его крики, которые разносились по Канцелярии дольше, чем длилась клиническая смерть. Самое гнусное — Хенджин, вышедший из зала Священных.

Минхо бы смирился, если бы Хенджин просто умер и сгинул в небытие. Но Хенджин стал жнецом, заполучив черные волосы, как и хотел. Он продолжил жить и не помнил о Минхо. Никто из них не помнил свою прошлую жизнь. И каждый преобразился в нечто новое.

Теперь Хенджин был не тем, кого Минхо знал. Тот остался безвозвратно зарытым в подснежники с благословением ангела смерти на лбу.

Зима все-таки забрала его…