Biseonsos (18+)
Я убиваю самых прекрасных существ на свете. И убиваю.
И убиваю.
Хватаю за ноги, валю на землю, кладу колено на изящный гибкий позвоночник — и ломаю. Хруст их костей прекрасен.
Убиваю.
Сдавливаю горло, рассматриваю, как глубокие океаны их глаз выходят из берегов, омываюсь ужасом и паникой, словно холодной водой в жаркий день.
Убиваю. И убиваю.
И убиваю.
Выпускаю кишки, дроблю черепа, выворачиваю суставы в причудливые формы, сдираю кожу и слушаю, слушаю, слушаю, как они кричат, как они умоляют, как они захлёбываются в крови, как обитель богов захлёбывается в крови, потому что нам надоело терпеть.
Они всё ещё прекрасны. Изуродованные. Изувеченные. Мёртвые.
Нет.
Они не прекрасны. Они [прекрасны].
Нет!
[Прекрасны].
[Прекрасны]!
[ПРЕКРАСНЫ]!
Это не то слово. Почему я не могу сказать правильное слово? «Прекрасны» используется на тех, кого любишь. Я не люблю их. Я их [люблю].
НЕТ!
Я слышу собственный рык, чувствую, как ломается мой flaceftaft. Плевать. Моё лицо: что хочу, то и делаю. Мои чувства. Мои слова.
МОИ.
По кровавым следам иду между арок и обелисков. Небо подсвечивается огнём снаружи, вспыхивает в темноте, рябит. Ноги чавкают в красном, отбрасывают с пути части тел, огибают тех, кто пришёл со мной, кто в безликом амоке раздирает плоть богов в поисках их прекрасных, [прекрасных] сердец.
Бог сидит спиной к стене, дрожащая рука сдавливает рану в безнадёжной попытке сдержать кровь. Она просачивается между пальцев, пачкает штанины и когда-то светлую плитку.
Я оказываюсь рядом спустя мгновение, поднимаю его за шею. Тонкие кости впиваются мне в ладонь, и как же великолепно это чувство, как же они грациозны, как…
— НЕТ! — мой собственный крик.
— Пожалуйста, — хрипло бормочет бог. — Я вам нужен, вы не знаете, как отключить [], её невозможно отключить без…
— Заткнись, — я шиплю, так близко к его лицу, что чувствую слабое дыхание, запах пота и страха. — Я тебя н… ннн… [люблю]. Аааааааа! Я тебя н… н-н-н… Н…
В голове — статика. Зрение затуманивается, сбивается дыхание, и единственное слово на уме — это «люблю». Люблю, люблю, люблю, люблю, люблю, люблю…
Я кричу от боли, — не от внешней, от другой, которую нельзя измерить или отключить, потому что она МОЯ, — и впечатываю ладонь в стену. Крошка впивается в кожу, в предплечье, в щёку; бог вздрагивает от неожиданности, в его рыданиях слышатся отдельные слова.
— Прошу… Вам нужен хоть один… живой… []… не… прошу, хотя бы одного… прошу…
Я сдавливаю горло сильнее, и бесполезное бормотание прекращается — он только хрипит и смотрит на меня, умоляя.
— Как выключить это?! — показываю на свой рот. — Как выключить этот проклятый gorisnytagsen?!
Он хватает меня за локоть и судорожно поглаживает по руке. Я хочу отдёрнуть её. Я не хочу думать о том, как приятно это касание.
Потому что ОНО НЕ ПРИЯТНО.
— Я нужен вам, — говорит бог. — Я нужен… Мы нужны вам. Пожалуйста, без нас вы…
— КАК ВЫКЛЮЧИТЬ ЭТО?!
— Без нас вы не выключите ничего! П-пожалуйста, прошу, про…
— КАК?!
— ОСТАВЬ МЕНЯ В ЖИВЫХ И Я ПОКАЖУ! Б-без меня…
В моём крике нет ничего человеческого, когда я вбиваю его череп в стену.
На ладони остаются осколки.
— Не нужен! Не нужны, вы не нужны нам, не нужны нам, не нужны, не нужны, не нужны!..
ОНИ НАМ НЕ НУЖНЫ.
ОНИ НЕ ПРЕКРАСНЫ.
Я ИХ НЕ ЛЮБЛЮ. Я ИХ [ЛЮБЛЮ].
[ЛЮБЛЮ].
[ЛЮБЛЮ].
Пусть прячутся за скобками сколько угодно.
ПУСТЬ ПРЯЧУТСЯ МНЕ ПЛЕВАТЬ ОНИ НЕ НУЖНЫ МНЕ я уничтожу всё с ними связанное я сотру в пыль их кости я сломаю их арки и обелиски разорву небо на части пусть их обитель тонет в огне и газе и пыли сотру все знания данные воспоминания чувства от них не останется и песчинки они исчезнут из мира из записей из моей памяти моей памяти памяти их не будет больше нигде никогда только мы только мы ТОЛЬКО Я
Я ХОЧУ ЧТОБЫ ОНИ ИСЧЕЗЛИ.
…когда я прихожу в себя, вокруг уже нет резни. Цикл сменяется днём, и между колоннами и галереями пробивается свет.
Я поднимаю голову с земли, аккуратно сажусь, проверяя тело на повреждения — оно гладкое и [абсолютно] целое, как и всегда. За мной — целая площадь из тел, меж них бродят остальные и смотрят, чтобы никого не осталось в живых.
Тишина звенит в воздухе. Мои зрачки сужены. Дыхание замедлено. Передо мной лежит тело бога, голова — раскрытый цветок на земле. Кровь поднимается по стене, следуя за солнцем, прячется в выбоинах, выемках, фигурной резьбе, заходит за угол арки и продолжается там на полу, на колоннах, на обелисках. Небо мерно гудит, вибрирует — и рябит от столкновения с огнём и газом. Пыль шуршит по земле на ветру, бьётся мне о ступни, забивается под одежду.
На стене выбит отпечаток ладони.