Биология vs. исключительность

Вне всякого сомнения, господство тезиса об человеческой исключительности решительнее всего пошатнулось начиная с 19 века, благодаря развитию наук о жизни — особенно (но не исключительно) эволюционной биологии. Было бы трудным, да, наверное, и не нужным делом искать какую-то исходную точку этого процесса, но если ее искать, то, без сомнения, лучшей кандидатурой окажется «Происхождение видов» Дарвина. Первым это осознали уже современники Дарвина — и согласные с его гипотезами, и враждебные им. Так, Эрнест Геккель уже в 1868 году утверждал, что, подобно тому как развитие научной космологии в эпоху Возрождения положило конец «геоцентрическому заблуждению» так и эволюционная теория похоронила «антропоцентрическое заблуждение». Гипотеза Коперника заставила пересмотреть вопрос о месте Земли во Вселенной, а дарвиновская гипотеза, в свою очередь, заставила заново определить наше место в живом мире.

Действительно, из эволюционной биологии вытекает натурализация человеческой идентичности (в данном контексте термин натурализация означает просто то, что идентичность человека мыслится как одна из форм биологической жизни — не больше и не меньше). Из такой натурализации вытекает четыре основных следствия. Во-первых, с точки зрения эволюционной биологии человек является существом которое не просто имеет биологический аспект, но он и есть биологическое существо, то есть его собственно человеческая идентичность — идентичность одного из биологических существ. Во-вторых, из натурализации вытекает историзация человеческой идентичности: она водворяет человека в историю жизни на Земле. Иными словами, онтическую идентичность человека она приводит в соответствии с его биологической историей, в том смысле что она мыслит и самое гоминизацию — то есть генезис человека — и ее воспроизводство как исторические фазы в эволюции живого мира. В третьих, такая натуралистическая перспектива является по самой своей сути не-эссенциалистской: иными словами, понятие биологического вида людей функционирует в ней не как определяющий эволюцию тип, а как результирующая из истории воспроизводства отдельных индивидов. Наконец, в-четвертых, и в связи с предыдущим пунктом, это не-финалисткая концепция: эволюция, включая генезис и становление человечества, не направляется какой-либо трансцендентной или же имманентной телеологией, но объясняется в терминах «обычной» каузальности и телеономии (то есть саморганизующихся систем).

Последствия такого четырехстороннего переворота трудно переоценить. В данный момент достаточно отметить, что отказ от всякой эссенциалистской и финалистской онтологии (и антропологии) в пользу гипотезы о не-телеологической генеологии распространяется и на область ментальных способностей и генезиса культуры. В частности, если человек со своими когнитивными способностями и нормами поведения является всецело результатом и продолжением истории — истории эволюции живого мира на нашей планете, — тогда у рефлексивно-субъективной жизни не может быть никакого трансцендентального фундамента. Как и другие характеристики «чеоловеческого животного», она может обладать лишь филогенетической генеалогией. Самосознание (человеческое) с этой точки зрения уже не может называться самообоснованным и предстает как внешне обоснованное функциональное свойство: оно образует результат длительной эволюционной истории, развившейся в ходе случайных мутаций и дифференциального давления естественного отбора. С такой точки зрения человечность человека не в том, что это «экзистирующий субъект», то есть такой сущий, который якобы оторван от внутримирной имманентности: она кроется в его способностях, ментальных структурах, социальных правилах и т.д., сложившихся в процессе его филогенетической генеалогии.

Чтобы в полной мере оценить переворот в вопросе о человеческой идентичности, производимый единством живого мира, необходимо признать, что судьба человечества зависит не только от высших культурных свершений, но также и от его амбивалетных и весьма «приземленных» отношений, скажем, с бактериями — поскольку его выживание прямо зависит также и от его способности поддерживать с миром бактерий (и не только с ними) дифференцированные отношения, включающие и симбиоз (например, с эндосимбиотическими бактериями кишечника) и антагонизм (например, с многими экзогенными бактериями, характеризующимися агрессивным поведением). Это не значит, что мы должны придавать тому, что нас связывает с бактериями, большую ценность, нежели тому, что нас от них отличает (например, нашим культурным свершениям). Однако любая концепция человека, не считающаяся с этой включенностью человечества в бесконечно обширный и абсолютно принудительный для него порядок живого мира, не только будет исходить из ложной отправной точки, но и, что серьезнее, закроет себе возможность понять как раз культурные достижения, которые в значительной мере представляют собой ответ на эту включенность человечества в порядок живого мира, вообще, в сферу экологии, то есть ответ на сугубо ненадежное положение человека, одной из эмплификаций которого являются наши амбивалетные отношения с миром бактерий.

Единство живого мира не сводится к тому факту, что самые «элементарные» существа — скажем, амёба — разделяют с существами самыми «сложными» — скажем, с человеком, — одни и те принципы структурирования. Оно означает также, что если бы в генеалогии живого мира в какой-то момент времени t не произошел переход от животных жгутиконосцев к амебам, то и сам человек либо вообще не существовал бы, либо (если говорить об этом имеет какой-то смысл) был бы иным, чем он есть. Оно означает также, что те же самые амебы образуют ни к чему не сводимое звено в длинной каузальной цепи эволюции, которая в итоге привела к развитию ментальной жизни в расхожем и смутном значении этого слова, то есть в смысле совокупности способностей организма к представлению, познанию, переживанию и оценке, включая для некоторых видов и сознательные состояния. Наконец, что еще важнее, оно означает, что эта ментальная жизнь есть особый биологический структурно-функциональный уровень, причина которого достаточно объясняется генеалогически, то есть заключается в существовании, на прежних стадиях эволюции, более элементарных структурно-функциональных уровней, включая элементарную способность амебы контролировать движения своих ложноножек. Тогда ментальные способности человека, отнюдь не указывая на онтический разрыв, предстают как один из известных результатов биологической эволюции, то есть истории живого мира, развернувшейся на одной из планет определенной Солнечной системы, образующей часть некоторой галактики... То, что эта эволюция привела к зарождению живых существ, наделенных способностями к сознательному мышлению, на первый взгляд может показаться «необычайным». Но стоит лишь отбросить дуалистический предрассудок, и существование живых существ, способных переживать сознательные состояния, оказывается не более чем «необычайным», чем существование крылатых животных, способных летать, или же существование микроорганизмов, размножающихся спорами, которые способны сохраняться десятилетиями и оживать при благоприятных внешних условиях.

«Изменения в генетической кодировке возникают без всякого предвидения возможных потребностей тех организмов (или целого вида), которые несут данные гены». Например, когда в том или ином месте цепочки ДНК происходит мутация, она происходит по причинам, среди которых не фигурируют условия окружающей среды, относительно которой она может оказаться вредной или, напротив, полезной. Поскольку причина, вызывающая мутацию, «слепа» по отношению к таким последствиям, то это случайное изменение с точки зрения глобальной среды, в которой живет данное животное. К сожалению, случайный характер изменений, понимаемый в указанном выше смысле, ещё очень часто путают с представлением, будто они «происходят по воле случая». На самом же деле, подобно любому другому физическому событию, мутация — ошибка в транскрипции — является (на уровне молекулярной «менханики») следствием цепи из многих причин, и в этом смысле она никоим образом не «происходит по воле случая». Точно так же если генетическая перекомбенация, имеющая место во время мейоза (деление клеток, при котором возникают гаметы), является случайной, то это всего лишь значит, что она происходит, «не заботясь» о своих последствиях; это не противоречит тому что каждый отдельный мейотический процесс представляет собой конъюкцию многих молекулярных причин, заставляющих перекомбенацию осуществляться так, а не иначе. Таким образом, если мы говорим, что эволюция атеологична, то это не значит, что она лишена каузальной обусловленнности. Попросту говоря, это значит, что производство вариаций (мутации, генетический дрейф, перекомбенации...) безразлично к последствиям, которые оно будет иметь для дифференциального производства единиц, «несущих» эти варации; в различных случаях эти вариации могут оказаться вредными, нейтральными или положительными. Такое различение двух понятий и отсуствия целенаправленности — каузальной неопределенности — очень важно, так как позволяет избежать споров о необходимости и случайности, которые не отсылают ни к какой реальной проблеме в изучении эволюции жизни.

Условимся о точном значении понятия естественный отбор. Чтобы устранить широко распространенные недоразумения, необходимо сделать три предварительных замечания.

Во-первых, мы уже видели попутно, что естественный отбор никогда не является источником эволюционных изменений. Он не способен производить новые формы — его «эффективность» проявляется в деятельности отбора из ассортимента уже имеющихся форм. Иными словами, генезис новых генетически закодированных признаков не есть результат естественного отбора; таковым может быть только их воспроизводство, то есть сохранение в генофонде. Но, как уже указывалось, многие мутации являются нейтральными, а значит, их генетическое закрепление не обусловлено естественным отбором. Этого достаточно, чтобы показать, что он не может использоваться как монокаузальное объяснение эваолюции живого мира.

Во-вторых, как уже указано выше, генетические мутации случайны по отношению к их адаптационной ценности. Поэтому естественный отбор нельзя рассматривать как абсолютный фактор оптимизации, ибо он обречен «выбирать» из генетических вариантов, возникших без всякой заботы о какой бы то ни было оптимизации. Это не значит, что процесс естественного отбора не есть процесс оптимизации, но это может быть лишь относительная оптимизация, в том смысле что она зависит от генетических переменных, реально наличных в момент t, когда происходит процесс естественного отбора. Говоря иначе, естественный отбор лишь как ответ на внешние требования локальной адаптации, и в этом смысле оптимизация всегда происходит лишь по отношению к этим локальным требованиям. Важнейшее следствие отсюда — состоит в том, что естественный отбор нельзя интерпретировать как фактор «прогресса» подчиненного какой-либо внутренней телеологии.

Наконец, в-третьих, понятием естественного отбора обозначается не «сила», действующая в природе наподобие старинной «жизненной силы». Собственно говоря, естественный отбор — это ни энергия, ни существо. Действующими силами в природе являются только организмы в их взаимоотношении со средой. Выражением «естественный отбор» обозначается процесс очень специфического взаимодействия между очень генетически дифференцированными фенотипами и средой, в которую они погружены (эта среда, разумеется, включает и их сородичей, и другие формы жизни).

По расчетам палеонтологов, подавляющее большинство видов, в тот или иной момент живших на Земле, исчезло. Это никак не указывает на то, чтобы эволюция подчинялась какому-то «разумному замыслу», если воспользоваться выражением, популярным ныне у ностальгирующих сторонников витализма и креационизма. Собственно, мы и сегодня, пожалуй, являемся свидетелями нового массового исчезновения видов, вызванного превращением экосферы в антропосферу, то есть экспансией нашего собственного биологического вида.

Каузальные факторы эволюции, понимаемый как реальный процесс, множественны. Одной из важнейших причин являются, без сомнения, случайные воздействия (мутации или генный дрейф) на генетический вектор, то есть на генетический код. А к этой чисто внутренней причинности по отношению к генетическому механизму прибавляются еще и каузальные факторы, действующие на различных уровнях: эпигенез (межклеточные взаимодействия в ходе эмбриогенеза), взаимоотношения между организмами одного вида (половой отбор, альтруистическая кооперация, конкуренция, социальная взаимозависимость...) или между особями разных видов (конкурентные отношения, отношения «хищник - жертва», отношения паразитирования, симбиоза...) обмены между организмами и экосистемами (изменения климата...) а также всякие точечные, нередко решающие случайные факторы (скажем, геологическая катастрофа, положившая конец царству динозавров — если только этот катастрофический сценарий правильно объясняет вещи).

Каждый из этих каузальных факторов способен воздействовать на индивидуальное воспроизводство, а значит, и на коэффициент размножения тех или иных аллелей в данной популяции, а значит, на эволюцию ее генотипа, а значит, и на ее видовую судьбу (само собой разумеется, что некоторые из этих факторов, например геологические катастрофы, могут и напрямую решать судьбу целых видов, просто-напросто приводя к их исчезновению).

Пока работает индивидуальная пластичность, она даёт нам огромное селекционное преимущество, о чем и свидетельствует наше нынешнее господство в мире, но будет ли она работать, если, скажем, Земля войдет в фазу сильной и длительной экологической нестабильности? В такой фазе, проявлением которой станут крупномасштабные перемены в окружающей среде, индивидуальная пластичность — то есть приспособление благодаря когнитивно-социальным стратегиям — вероятно, может быстро достигнуть своих пределов. Наша генетическая пластичность значительно ниже, чем у более «простых» организмов, даже чем у наших ближайших родственников, и к тому же мы образуем единственный выживший вид в своей линии. Поэтому в такого рода обстоятельствах наш биологический вид, а с ним и вся линия могут быстро оказаться обреченными на исчезновение. А поскольку, судя по прежней истории Земли, подобные экологические потрясения рано или поздно должны произойти, то в длительной перспективе будущность рода человеческого, вероятно, очень и очень ненадежна.

В самом общем (а, значит, наименее информативном) плане биологическую жизнь обычно определяют как упорядоченное (или гегэнтропическое) физическое состояние, характеризующееся интегрированной структурой с внутренними обменами и длящееся в течение того или иного отрезка времени. Это организованное состояние поддерживается или приходит в упадок в ходе взаимодействия (отчасти конкурентного, отчасти кооперативного) со своей «средой». В основе такого взаимодействия — отношение энергетического обмена, одной из функционально специфических форм которого является информационный обмен в виде ретроактивных петель (положительного или отрицательного feedback'a). Наконец, что главное, это самовоспроизводящееся состояние, в том смысле что оно производит «потомство», как правило разделяющее с ним достаточно свойств, чтобы его было можно описывать как «репликацию», если толковать этот термин не в детерминистском, а в вероятностном смысле, то есть в терминах статистической идентичности. Поскольку, в отличие от ряда «инертных» физических агрегатов, структурно-функциональное единство живых агрегатов быстро приходит в упадок, то можно сказать, что центральным признаком жизни является ее способность к самопроизводству и репликации, так как только она позволяет вновь воссоздать негэнтропическую энтропию.

«Инструкции», необходимые для воспроизводства жизни (а также и для её построения и поддержания) размещаются в генотипе, то есть в наборе генов, который отличен у каждой особи и закодирован структурой ДНК. Таким образом, воспроизводство фенотипов, то есть индивидуальных организмов, осуществляется через репликацию генетических «инструкций», позволяющих их «строить». Как уже указано, понятие «репликации» следует понимать с оговорками, то есть как статистическое, а не детерминисткое свойство. Благодаря этому процессу воспроизводства, а точнее, благодаря процессу наследственной изменчивости (Дарвин), негэнтропия может поддерживаться, несмотря на неизбежное возвращение в энтропию индивидуальных агрегатов материи, которые оказываются ее преходящими проявлениями. На самом деле процесс воспроизводства делает возможным не только поддержание, но даже прирост (локальный) негэнтропии. Этот прирост выражается в двух формах. Первая — это спонтанный количественный рост популяций органических агрегатов: при прочих равных условиях любая биологическая популяция имеет тенденцию к спонтанному росту по экспоненте. Вторая форма состоит в мутационном генезисе агрегатов более «сложных» типов, то есть стоящих на более высоких ступенях энергетического неравновесия. Этот последний процесс и называется эволюцией жизни, и одно из важнейших открытий, которыми мы обязаны Дарвину, доказательству того, что эта эволюция представляет собой случайное (и, если угодно, парадоксальное) следствие из тенденции к экспоненциальному самовоспроизводству. Это значит, что прирост негэнтропии не связан ни с какой «телеологической тенденцией» организмов, но вытекает из внутренних взаимодействий в экологической системе (то есть из отношений между организмами), а также между этой системой и абиотической средой.

Однако этот рост негэнтропии не стоит переоценивать. С одной стороны, «потери» в не были не менее значительны, чем «выигрыши», так как считается, что 96-98% всех видов, населявших Землю с момента зарождения жизни, в ходе этого процесса исчезли. С другой стороны, еще и ныне наиболее многочисленными остаются с огромным перевесом простейшие формы жизни. Так, самую многочисленную популяцию на Земле образуют сегодня, вероятно, бактерии — одна из первых и простейших форм жизни. Таким образом, эволюция жизни не основана на последовательном распространении «жизненной силы», развивающейся по чисто внутренней логике. Она всегда является в высшей степени неустойчивым (и непостоянным) результатом сложной системы взаимодействий.

© Жана-Мари Шеффер. Конец человеческой исключительности