Бильярд, part.2

– Думаю, что Вы ещё недостаточно научились, мой дорогой.

Властный голос над головой раздался раскатом грома. Не научился? Но ему казалось, что он уже всё понял, или это лишь самообман? Желание бежать, укрыться в спасительной тьме кабинета, нарастало с каждой секундой, грозя захлестнуть волной паники, стыда и… возбуждения. Неприятная судорога стянула низ живота, а в голове бешено заколотился набат, заглушая остатки разума, оставляя лишь первобытную похоть и богохульные видения.

Попытку приподняться со стола и совершить постыдный побег пресекла тяжёлая ладонь между лопаток, которая с властным нажимом заставила его снова лечь грудью на стол. Мышцы ног болезненно заныли, а под коленками возникла острая, непривычная ломота. Бенкендорфу не была знакома такая гибкость. Он нерешительно расставил ноги чуть шире, пытаясь унять излишнее напряжение. Над ухом раздался тяжелый вздох, полный предвкушения.

– Прекрасный вид, Alexandre… Воистину, прекрасный, – царские руки, словно клеймя, легли на узкую талию жандарма, собственнически сжимая, определяя границы дозволенного. – Позвольте мне ещё немного насладиться Вами, – не приказ, а шепот, полный желания, прозвучал над самым ухом.

Александр готов был поклясться, что спиной ощущает жадный, всепоглощающий взгляд императора, взгляд, не просто рассматривающий, а раздевающий, проникающий в самую душу. Тем временем горячие руки, обжигающие даже сквозь плотную ткань формы, блуждали по спине, сминая, лаская, бесконечно исследуя каждый изгиб, каждую мышцу. Настойчивые пальцы не знали нежности; в каждом их движении читалась алчность, свойственная правящей династии. Завладеть. Присвоить. Подчинить. Бенкендорфу казалось, что эти прикосновения, местами грубые, почти болезненные, будут длиться вечно, и, честно говоря, он не желал им конца, каким бы извращенным ни было это наслаждение.

– Поднимитесь, – голос, не терпящий возражений, прозвучал, словно удар хлыста. Этим тоном Николай вершил парады, раздавал указания, плел кружева судеб, и теперь он обрушился на графа.

Подняться на непослушные ноги оказалось мучительнее, чем представлялось: руки, дрожащие от напряжения, казались чужими, а ноги, измученные растяжкой, мелко подрагивали, с трудом удерживая жандарма в вертикальном положении. Но Бенкендорф знал: падения ему не позволят. Ухватив ускользающее равновесие, он обернулся и встретился взглядом с императором.

– Мне кажется, эта поза будет… более удобной для нас, – Николай мягко надавил на плечи Александра, заставляя его сначала присесть на край стола, а затем вновь лечь на жесткую поверхность, но уже спиной. Лопатки ощутили неприятное давление, но ради мимолетной прихоти царя можно было и стерпеть это досадное неудобство.

Безмолвно, не спрашивая дозволения, руки Романова вновь пустились в странствие по телу жандарма, ловко расстегивая потайные пуговицы черной формы. Бенкендорф мог лишь завороженно наблюдать за юркими пальцами и тяжелеющим, словно налитым вином, взглядом императора. Распахнув полы формы и рубашки, Николай замер, любуясь открывшейся взору светлой кожей, испещренной причудливой картой шрамов – безмолвных свидетельств минувших лет.

— Действительно прекрасен… — прошептал император, осторожно, словно боясь спугнуть волшебство момента, касаясь кончиками пальцев розоватых рубцов. Они не вызывали в нем отвращения, напротив, казались манящими, словно отражали всю преданность подчиненного Отчизне.

Бенкендорф задержал дыхание. Он никому не позволял видеть, тем более касаться, этих знаков прошлого, сам страшился их, считая уродливыми. Но Николай… Император касался с такой нежностью, любовался с таким трепетом, словно боготворил каждую рваную отметину на теле. Сердце в груди забилось, как пойманная в клетку птица, стремясь вырваться на свободу.

— Благодарю, Ваше Величество, — голос, обычно строгий и не терпящий возражений, сейчас предательски дрогнул, выдавая волнение. Николай склонился ниже, оставляя первый робкий поцелуй на шее Александра, постепенно спускаясь ниже.

Выцеловывая грудь своего подчиненного, Николай невольно бросил взгляд на поверхность стола: у левой угловой лузы удачно и весьма удобно расположились биток и два шара, было бы грешно упускать возможность сравнять счет и исполнить красивый дуэт. Грациозно выпрямившись, император задумчиво рассматривал положение шаров на бильярдном поле, а после потянулся к кию, который успел укатиться по борту стола в сторону. Александр, завороженный, словно кролик перед удавом, лишь изумленно наблюдал за государем.

– Ваше Величество? – жандарм счел возвращение к игре в столь пикантный момент несколько… необычным. Впрочем, воля императора – закон, не подлежащий обсуждению. Он замер, смиренно ожидая дальнейших действий или слов.

Холод лакированного кия, скользнув по разгоряченной коже, вызвал невольный вздох. Николай расположил его на груди Бенкендорфа, по диагонали, так, что узкая часть кия скользила по угловатому левому плечу подчиненного. Руки Александра, до этого расслабленно лежавшие по бокам от головы, судорожно вцепились в лакированную поверхность стола, словно ища опору в бушующем море страсти.

– Мой государь, позвольте узнать, какой замысел зреет в Вашей голове? – предпринял он еще одну робкую попытку разгадать намерения Романова.

– Знаете, Александр, – прохрипел Николай, опускаясь ближе к чужому телу, находя более удобную позицию для удара, – в жизни каждого из нас насмотренность и внимательность – незаменимые спутники. – Кий опасно заскользил по коже, едва коснувшись соска. Александр, на грани стона, выгнул спину, за что был удостоен укоризненного взгляда. – Прошу тебя, мой дорогой, лежи смирно. Я намерен сравнять наш счет.

Дыхание Бенкендорфа замерло, он не смел даже немного шевельнуться и помешать своему государю. Лицо императора было так близко, а желание чуть потянуться, дабы оставить на государевых губах поцелуй, было так сильно, что невозможно было сопротивляться. Однако оковы приказа сдерживали мальчишеский порыв.

Кий в очередной раз проехался по коже, чуть обжигая, но нисколько не доставляя дискомфорта, боле щекоча чувствительные нервы. Император прицелился и нанес удар, одновременно толкнувшись бедрами навстречу бедрам графа. Звон шаров, ровным строем ушедших во тьму лунки, эхом раздался в голове, а внизу живота разлилась обжигающая волна, затмевающая разум.

– Семь к семи, мой граф, – на губах императора расцвела хищная улыбка победителя. – Пусть я и сравнял счет, должен признать, Вы играли весьма достойно. За ваше усердие я непременно Вас награжу.

Кий бесшумно скользнул в сторону, а руки императора, словно невзначай, опустились на пояс брюк Бенкендорфа, заставляя того судорожно втянуть воздух сквозь стиснутые зубы. Александр не смел даже представить, насколько непристойно он выглядит сейчас: уши и щеки, несомненно, пылали пунцовым огнем, словно распустившиеся бутоны алых роз, там и тут алели на коже следы поцелуев, а внизу, под тонкой тканью черных брюк, отчетливо проступало предательское возбуждение. Пока граф безуспешно пытался унять лихорадку смущения, пальцы Романова медленно, дразняще скользили по рядам пуговиц, расстегивая их одну за другой.

Бенкендорф, лишенный опоры, в отчаянии сжал ладони в кулаки, когда почувствовал, как руки Николая скользнули под ткань и коснулись обнаженной кожи бедер. По телу графа разлилась дрожь, сладостная и мучительная одновременно. Прикосновения обжигали, но и повергали в стыд. Чтобы сдержать рвущийся из груди стон, Бенкендорф закусил костяшку пальца, в глазах – безмолвная мольба, обращенная к Николаю.

– Мой граф, прошу вас, не тревожьтесь. Уверяю, я не причиню вам вреда, – голос Николая раскатился по бильярдной, заглушая стук падающих на пол ботинок и шелест сползающих брюк. Теперь Бенкендорф был обнажен, беззащитен перед императором. Стыд прожигал насквозь, не оставляя ни щели, куда можно было бы спрятаться, ни клочка ткани, чтобы прикрыться. Он закрыл глаза, содрогаясь от волны паники, захлестнувшей с головой. Заметив эту резкую перемену, Николай коснулся губами его губ в успокаивающем поцелуе: нежном, полном участия и внимания. В этом поцелуе была вся забота, на которую только был способен император.

Александр издал тихий, беспомощный стон, когда Николай, словно опьяненный властью, вернулся к ласкам, обжигая кусачими поцелуями внутреннюю сторону бедер. Каждый укус отзывался мучительным восторгом, заставляя Бенкендорфа невольно вздрагивать и извиваться под напором неутолимой страсти. Пальцы Николая сжали естество жандарма у самого основания, даря острое, болезненное наслаждение. Желая толкнуться бедрами навстречу руке, Александр тут же заставил себя замереть. Император не дозволял вольностей. Он попытался отстранить властную руку, предчувствуя неминуемую потерю контроля, но в этот миг горячий рот обхватил его, и мир сузился до одной пылающей точки – эпицентра разгорающегося внизу пожара. Бедра забились в судорожной дрожи, и, чтобы сдержать непристойный, оглушительный стон, он с силой впился зубами в костяшку указательного пальца.

— Ваше Величество… — прохрипел граф, чувствуя, как язык императора рисует безумные круги на самой чувствительной точке. Романов, дразня, наращивал темп, нарочито глубоко заглатывая, слегка давясь и тут же выпуская плоть из рта. Николай играл, испытывая Бенкендорфа на прочность: то стремясь принять как можно больше, нечаянно задевая зубами нежную плоть, то замедляясь, лаская языком каждый сантиметр. Александру этих незамысловатых ласк было достаточно, чтобы разум окончательно покинул его, а живот сводили судорожные спазмы от накатывающих волн наслаждения.

Шеф жандармов уже не мог сдерживать тихий скулеж и редкие, прерывистые стоны. Он боялся опустить взгляд вниз и встретиться с невозможными голубыми глазами, в которых сейчас бушевала безграничная похоть и безудержное возбуждение. Позволив себе дерзкую вольность, он потянулся рукой вниз, запуская пальцы в шелковистые, аккуратно уложенные пряди волос, слегка сжимая их у корней, с нежностью оттягивая.

Язык монарха, словно живой, проскользнул вдоль всей плоти, ладонь властно сжала у основания, и граф, издав приглушенный, почти болезненный всхлип, подался навстречу, в ответ получив легкий, дразнящий укус на внутренней стороне бедра.

— Нельзя… Будьте послушны, мой граф, — прошептал Николай, возвращаясь к прерванному сладостному действу. Под хриплые стоны Бенкендорфа его язык опьяняюще кружил вокруг головки, рука уверенно работала в такт по свободной от рта длине, вызывая волну нарастающего удовольствия, грозящую захлестнуть Александра. Он задрожал, яростно впиваясь зубами в губу, отчаянно пытаясь сохранить остатки самообладания.

Александр чувствовал, как неумолимо приближается точка невозврата; в беспамятстве он сильнее сжал пальцы в чужих волосах, притягивая ближе, заставляя взять глубже, на что Николай безоговорочно подчинился. Невероятный, всепоглощающий спазм пронзил тело. Бедра охватила судорожная дрожь – он был на грани. Еще пара искусных движений языком вокруг головки, и бедра графа судорожно дернулись, вырывая из его груди беспомощный стон. Тело напряглось до предела, и он кончил, извергнув семя глубоко в горло императора. Николай принял все до последней капли.

Романов наблюдал, его собственное дыхание сорвалось в сбивчивый ритм. Бенкендорф выглядел невыносимо порочно, дьявольски развратно: лицо все еще искажено блаженной гримасой, брови трагически надломлены, а в уголках покрасневших глаз застыли едва заметные слезы.

Одурманивающая дымка эйфории заволокла разум жандарма, притупляя мысли, но когда сознание начало проясняться, Александра окатил ледяной ужас. Он резко подскочил, садясь на край бильярдного стола, со страхом глядя на умиротворенно довольного Николая.

— Ваше Величество! — Граф в панике метнулся к императору, неловко спрыгивая со стола, лихорадочно шаря глазами в поисках своего шейного платка. — Выплюньте! Господи, простите меня, Ваше Величество! Я был вне себя! Простите!

Растерянный вид жандарма лишь вызвал у Николая улыбку, а нескончаемый поток извинений – тихий смех.

— Все в порядке, Alexandre, уверяю вас, я остался более чем доволен. А вы? Понравилась ли вам ваша награда? Вы хорошо себя чувствуете? — После этой неосторожности первого опыта, голос монарха слегка осип, выдавая хриплые нотки вместо привычной четкой речи. Бенкендорф застыл, словно громом пораженный. Он осмелился осквернить светлый образ императора, а тот заботится о его самочувствии. Верх безумия.

— Все более чем в порядке… — Николай чуть прищурился, ожидая ответа на самый важный вопрос. Александр закусил губу, ему было стыдно признаться, но и оставить вопрос государя без ответа было бы непростительной дерзостью, поэтому он смущенно пробормотал: — Понравилось, Ваше Величество, благодарю…

— Я рад. Приведите себя в порядок, позже здесь приберутся. Надеюсь, вы составите мне компанию в следующей нашей игре, Александр Христофорович, — довольно улыбнувшись в последний раз, Николай неспешной, слегка шатающейся походкой покинул бильярдную, оставляя жандарма наедине со своими мыслями и несчастным платком в руках.