Бильярд

  – Кстати о спорте, – говорит Николай, останавливаясь перед дверью в свой кабинет, – Никогда не играли в бильярд?

  – Не доводилось, Ваше Величество, – задумавшись на мгновение, отвечает Бенкендорф, передавая в чужие руки стопку свежих отчётов.

  – Ну тогда жду у себя после окончания работы, и не задерживайтесь из-за отчётов, – император хитро, по-лисьи улыбается, скрываясь за тяжёлыми дверьми кабинета, оставив Бенкендорфа в одиночестве огромного коридора. 

  Мужчина неловко топчется на месте. Он никогда не играл в бильярд и ударить в грязь лицом перед императором не хотелось. Поразмыслив пару минут, он уверенным шагом направился в библиотеку: у императора наверняка должна быть книга с правилами игры.

  Игра шла на удивление сносно, графу удавалось загонять шары в лузы и даже обходить Николая в счёте. На губах Александра играла лёгкая улыбка, он был доволен собой. Не думал он, что после прочтения пары страниц у него будет так хорошо получаться!

  – Новичкам везёт, Александр Христофорович, – пробормотал Романов, убирая очередной забитый шар на полку. 7 к 5. Два шара разницы, а раздражение накатывает, будто он уже проиграл. Так дело не пойдёт. – Знаете, неплохо, Александр Христофорович, действительно неплохо, но давайте я Вам помогу...

  Отпрянув от стола и выпрямившись, Бенкендорф выглядит несколько расстроенным: он так старался впечатлить императора, но кажется это возымело обратный эффект. 

  – Конечно, Николай Павлович, – жандарм уже собирался отойти от стола, освобождая место для императора, но Николай, к удивлению графа, ставит свой кий в подставку и подходит к Александру вплотную, к правому плечу. 

  – У вас не самая удобная поза для игры, Александр Христофорович, встаньте у стола, – Николай подталкивает мужчину чуть ближе к борту, так, чтобы он упёрся тазовыми косточками в него, – теперь наклонитесь. Да вот так, – Николай наклонился следом, прижимаясь грудью к чужой спине, а пахом к бёдрам, – поставьте левую руку на стол. Отлично, теперь немного согните пальцы. Прекрасно. 

  Графу было несколько неловко: от ощущения теплого дыхания и голоса Николая по телу бежали мурашки. Как хорошо, что этого не было видно под плотной чёрной тканью костюма. Он старательно исполнял все указания, но как только Николай обхватил его кисть, держащую кий, поверх накрывая пальцами, - по спине графа пробежало нечто, похожее на электрический ток, которое заставило Александра вздрогнуть. Реакция графа Николаю понравилась и сильно заинтересовала. Любопытно, какие ещё касания вызовут подобное? 

  – Александр Христофорович, слушайте внимательно, – голос властителя перешёл на шёпот, – ваша рука должна двигаться свободно, – Николай, руководя рукой Бенкендорфа легко и свободно проскользил кием по чужим пальцам. Граф заворожённо смотрел на эти поступательные движения, внимая словам императора, – вот так: вперёд и назад, плавно, как маятник, прицельтесь, – граф не мог целиться, он мог только чувствовать вес мужчины сверху, тепло его руки на своей и то, как чужие бедра вжимают собственные в борт стола, – и ударьте по шару... 

  У Александра гулко стукнуло сердце, когда Николай, его рукой, ударил по сфере из слоновой кости и та, звонко отлетев от другого шара, закатилась в лунку, шурша плетёной сеткой. К этому моменту граф уже лежал грудью на зелёном сукне, не в силах выдержать императорского напора. Он никогда такого не ощущал, но это чувство, быть под кем-то, кто сильнее и властнее, вызывало эйфорию и ощущения бабочек внутри, как это называют некоторые дамы. 

  – Видите, не все так сложно, Александр Христофорович, – снова этот жаркий шёпот на ухо, ещё немного и граф совсем потеряется в этом голосе, отчего продолжение игры перестанет быть возможно... Кажется и Николай не спешит подниматься. Романову приносила неописуемое удовольствие покорность графа, который не старался выбраться или перечить. Идеальный подчинённый и подданный. 

Желая добраться до шеи Бенкендорфа, дабы вдохнуть родной запах и возможно оставить след от зубов, обозначающий принадлежность императору. Николай неосознанно наваливается ещё сильнее на тело под собой, потираясь пахом о бедра графа, что взывает тихий скулёж у нижнего. 

  – Николай Павлович, мы можем... Мы можем закончить наш урок? – император приподнимается на прямых руках, уперевшись ими в стол. В его глазах загорается огонёк при виде покрасневшего графа, у которого в глазах единовременно и мольба и желание. 

  «Пожалуйста хватит - пожалуйста продолжай». 

  – Думаю, что Вы ещё недостаточно научились, мой дорогой.

  Властный голос над головой раздался раскатом грома. Не научился? Но ему казалось, что он уже всё понял, или это лишь самовнушение? Желание бежать, укрыться в спасительной тьме кабинета, нарастало с каждой секундой, грозя захлестнуть волной паники, стыда и… возбуждения. Неприятная судорога стянула низ живота, а в голове бешено заколотился набат, заглушая остатки разума, оставляя лишь первобытную похоть и богохульные видения.

  Попытку приподняться со стола и совершить постыдный побег пресекла тяжёлая ладонь между лопаток, которая, с властным нажимом, заставила его снова лечь грудью на стол. Мышцы ног болезненно заныли, а под коленками возникла острая, непривычная ломота. Бенкендорфу не была знакома такая гибкость. Он нерешительно расставил ноги чуть шире, пытаясь унять излишнее напряжение. Над ухом раздался тяжёлый вздох, полный предвкушения.

  – Прекрасный вид, Alexandre… Воистину, прекрасный, – царские руки, словно клеймя, легли на узкую талию жандарма, собственнически сжимая, определяя границы дозволенного. – Позвольте мне ещё немного насладиться Вами, – не приказ, а шёпот, полный желания, прозвучал над самым ухом.

  Александр готов был поклясться, что спиной ощущает жадный, всепоглощающий взгляд императора, взгляд, не просто изучающий, а раздевающий, проникающий в самую душу. Тем временем горячие руки, обжигающие даже сквозь плотную ткань формы, блуждали по спине, сминая, лаская, бесконечно исследуя каждый изгиб, каждую мышцу. Настойчивые пальцы не знали нежности; в каждом их движении читалась алчность, свойственная правящей династии. Завладеть. Присвоить. Подчинить. Бенкендорфу казалось, что эти прикосновения, местами грубые, почти болезненные, будут длиться вечно, и, честно говоря, он не желал им конца, каким бы извращённым ни было это наслаждение.

  – Поднимитесь, – голос, не терпящий возражений, прозвучал, словно удар хлыста. Этим тоном Николай вершил парады, раздавал указания, плёл кружева судеб, и теперь обрушил его на графа..

Подняться на непослушные ноги оказалось мучительнее, чем представлялось: руки, дрожащие от напряжения, казались чужими, а ноги, измученные растяжкой, мелко подрагивали, с трудом удерживая жандарма в вертикальном положении. Но Бенкендорф знал: падения ему не позволят. Ухватив ускользающее равновесие, он обернулся и встретился взглядом с императором.

  – Мне кажется, эта поза будет… более удобной для нас, – Николай мягко надавил на плечи Александра, заставляя его сначала присесть на край стола, а затем вновь лечь на жёсткую поверхность, но уже спиной. Лопатки ощутили неприятное давление, однако ради мимолётной прихоти царя можно было и стерпеть это досадное неудобство.

  Безмолвно, не спрашивая дозволения, руки Романова вновь пустились в странствие по телу жандарма, ловко расстёгивая потайные пуговицы чёрной формы. Бенкендорф мог лишь заворожённо наблюдать за юркими пальцами и тяжелеющим, словно налитым вином, взглядом императора. Распахнув полы формы и рубашки, Николай замер, любуясь открывшейся взору светлой кожей, испещрённой причудливой картой шрамов – безмолвных свидетельств минувших лет.

  – Действительно прекрасен… — прошептал император, осторожно, словно боясь спугнуть волшебство момента, коснувшись кончиками пальцев розоватых рубцов. Они не вызывали в нем отвращения, напротив, казались манящими, словно отражали всю преданность подчиненного Отчизне.

  Бенкендорф задержал дыхание. Он никому не позволял видеть, тем более касаться, этих знаков прошлого, сам страшился их, считая уродливыми. Но Николай… Император касался с такой нежностью, любовался с таким трепетом, словно боготворил каждую рваную отметину на теле. Сердце в груди забилось, как пойманная в клетку птица, стремясь вырваться на свободу.

  – Благодарю, Ваше Величество, – голос, обычно строгий и не терпящий возражений, сейчас предательски дрогнул, выдавая волнение. Николай склонился ниже, оставляя первый робкий поцелуй на шее Александра, постепенно спускаясь ниже.

  Выцеловывая грудь своего подчиненного, Николай невольно бросил взгляд на поверхность стола: у левой угловой лузы удачно и весьма удобно расположились биток и два шара, было бы грешно упускать возможность сравнять счет и исполнить красивый дуэт. Грациозно выпрямившись, император задумчиво рассматривал положение шаров на бильярдном поле, а после потянулся к кию, который успел укатиться по борту стола в сторону. Александр, заворожённый, словно кролик перед удавом, лишь изумлённо наблюдал за государем.

  – Ваше Величество? – жандарм счел возвращение к игре в столь пикантный момент несколько… необычным. Впрочем, воля императора – закон, не подлежащий обсуждению. Он замер, смиренно ожидая дальнейших действий или слов.

  Холод лакированного кия, скользнув по разгорячённой коже, вызвал невольный вздох. Николай расположил кий на груди Бенкендорфа, по диагонали, так, что узкая часть кия скользила по угловатому левому плечу подчиненного. Руки Александра, до этого расслабленно лежавшие по бокам от головы, судорожно вцепились в лакированную поверхность стола, словно ища опору в бушующем море страсти.

  – Мой государь, позвольте узнать, какой замысел зреет в Вашей голове? – предпринял он еще одну робкую попытку разгадать намерения Романова.

  – Знаете, Александр, – прохрипел Николай, опускаясь ближе к чужому телу, находя более удобную позицию для удара, – в жизни каждого из нас насмотренность и внимательность – незаменимые спутники. – Кий опасно заскользил по коже, едва коснувшись соска. Александр, на грани стона, выгнул спину, за что был удостоен укоризненного взгляда. – Прошу тебя, мой дорогой, лежи смирно. Я намерен сравнять наш счет.

  Дыхание Бенкендорфа замерло, он не смел даже немного шевельнуться и помешать своему государю. Лицо императора было так близко, а желание чуть потянуться, дабы оставить на государевых губах поцелуй, было так сильно, что невозможно было сопротивляться. Однако оковы приказа сдерживали мальчишеский порыв. 

  Кий в очередной раз проехался по коже, чуть обжигая, но нисколько не доставляя дискомфорта, боле щекоча чувствительные нервы. Император прицелился и нанёс удар, одновременно толкнувшись бёдрами навстречу бёдрам графа. Звон шаров, ровным строем ушедших во тьму лунки, эхом раздался в голове, а внизу живота разлилась обжигающая волна, затмевающая разум.

  – Семь к семи, мой граф, – на губах императора расцвела хищная улыбка победителя. – Пусть я и сравнял счет, должен признать, Вы играли весьма достойно. За ваше усердие я непременно Вас награжу.

  Кий бесшумно скользнул в сторону, а руки императора, словно невзначай, опустились на пояс брюк Бенкендорфа, заставляя того судорожно втянуть воздух сквозь стиснутые зубы. Александр не смел даже представить, насколько непристойно он выглядит сейчас: уши и щеки, несомненно, пылали пунцовым огнём, словно распустившиеся бутоны роз, там и тут алели на коже следы поцелуев, а внизу, под тонкой тканью чёрных брюк, отчётливо проступало предательское возбуждение. Пока граф безуспешно пытался унять лихорадку смущения, пальцы Романова медленно, дразняще скользили по рядам пуговиц, расстёгивая их одну за другой.

  Бенкендорф, лишенный опоры, в отчаянии сжал ладони в кулаки, когда почувствовал, как руки Николая скользнули под ткань и коснулись обнажённой кожи бёдер. По телу графа разлилась дрожь, сладостная и мучительная одновременно. Прикосновения обжигали, но и повергали в стыд. Чтобы сдержать рвущийся из груди стон, Бенкендорф закусил костяшку пальца, в глазах – безмолвная мольба, обращённая к Николаю.

  – Мой граф, прошу вас, не тревожьтесь. Уверяю, я не причиню вам вреда, – голос Николая разнёсся по бильярдной, заглушая стук падающих на пол ботинок и шелест сползающих брюк. Теперь Бенкендорф был обнажён, беззащитен перед императором. Стыд прожигал насквозь, не оставляя ни щели, куда можно было бы спрятаться, ни клочка ткани, чтобы прикрыться. Он закрыл глаза, содрогаясь от волны паники, захлестнувшей с головой. Заметив эту резкую перемену, Николай коснулся губами его губ в успокаивающем поцелуе: нежном, полном участия и внимания. В этом поцелуе была вся забота, на которую только был способен император.

  Александр издал тихий, беспомощный стон, когда Николай, словно опьянённый властью, вернулся к ласкам, обжигая кусачими поцелуями внутреннюю сторону бёдер. Каждый укус отзывался мучительным восторгом, заставляя Бенкендорфа невольно вздрагивать и извиваться под напором неутолимой страсти. Пальцы Николая сжали естество жандарма у самого основания, даря острое, болезненное наслаждение. Желая толкнуться бёдрами навстречу руке, Александр тут же заставил себя замереть. Император не дозволял вольностей. Он попытался отстранить властную руку, предчувствуя неминуемую потерю контроля, но в этот миг горячий рот обхватил его, и мир сузился до одной пылающей точки – эпицентра разгорающегося внизу пожара. Бедра забились в судорожной дрожи, и, чтобы сдержать непристойный, оглушительный стон, он с силой впился зубами в костяшку указательного пальца.

  – Ваше Величество… – прохрипел граф, чувствуя, как язык императора рисует безумные круги на самой чувствительной точке. Романов, дразня, наращивал темп, нарочито глубоко заглатывая, слегка давясь и тут же выпуская плоть изо рта. Николай играл, испытывая

  Бенкендорфа на прочность: то стремясь принять как можно больше, нечаянно задевая зубами нежную плоть, то замедляясь, лаская языком каждый сантиметр. Александру этих незамысловатых ласк было достаточно, чтобы разум окончательно покинул его, а живот сводили судорожные спазмы от накатывающих волн наслаждения.

  Шеф жандармов уже не мог сдерживать тихий скулёж и редкие, прерывистые стоны. Он боялся опустить взгляд вниз и встретиться с невозможными голубыми глазами, в которых сейчас бушевала безграничная похоть и безудержное возбуждение. Позволив себе дерзкую вольность, он потянулся рукой вниз, запуская пальцы в шелковистые, аккуратно уложенные пряди волос, слегка сжимая их у корней, с нежностью оттягивая.

  Язык монарха проскользнул вдоль всей плоти, ладонь властно сжала у основания, и граф, издав приглушённый, почти болезненный всхлип, подался навстречу, в ответ получив лёгкий, дразнящий укус на внутренней стороне бедра.

  – Нельзя… Будьте послушны, мой граф, — прошептал Николай, возвращаясь к прерванному сладостному действу. Под хриплые стоны Бенкендорфа его язык опьяняюще кружил вокруг головки, рука уверенно работала в такт по свободной от рта длине, вызывая волну нарастающего удовольствия, грозящую захлестнуть Александра. Он задрожал, яростно впиваясь зубами в губу, отчаянно пытаясь сохранить остатки самообладания.

  Александр чувствовал, как неумолимо приближается точка невозврата; в беспамятстве он сильнее сжал пальцы в чужих волосах, притягивая ближе, заставляя взять глубже, на что Николай безоговорочно подчинился. Невероятный, всепоглощающий спазм пронзил тело. Бедра охватила судорожная дрожь – он был на грани. Еще пара искусных движений языком вокруг головки, и бедра графа судорожно дёрнулись, вырывая из его груди беспомощный стон. Тело напряглось до предела, и он кончил, извергнув семя глубоко в горло императора. Николай принял все до последней капли.

  Романов наблюдал, его собственное дыхание сорвалось в сбивчивый ритм. Бенкендорф выглядел невыносимо порочно, дьявольски развратно: лицо все еще искажено блаженной гримасой, брови трагически надломлены, а в уголках покрасневших глаз застыли едва заметные слезы.

  Одурманивающая дымка эйфории заволокла разум жандарма, притупляя мысли, но когда сознание начало проясняться, Александра окатил ледяной ужас. Он резко подскочил, садясь на край бильярдного стола, со страхом глядя на умиротворённо довольного Николая.

  – Ваше Величество! – Граф в панике метнулся к императору, неловко спрыгивая со стола, лихорадочно шаря глазами в поисках своего шейного платка. — Выплюньте! Господи, простите меня, Ваше Величество! Я был вне себя! Простите!

  Растерянный вид жандарма лишь вызвал у Николая улыбку, а нескончаемый поток извинений – тихий смех.

  – Все в порядке, Alexandre, уверяю вас, я остался более чем доволен. А вы? Понравилась ли вам ваша награда? Вы хорошо себя чувствуете?

  После этой неосторожности первого опыта, голос монарха слегка осип, выдавая хриплые нотки вместо привычной чёткой речи. Бенкендорф застыл, словно громом поражённый. Он осмелился осквернить светлый образ императора, а тот заботится о его самочувствии. Верх безумия.

  – Все более чем в порядке… – Николай чуть прищурился, ожидая ответа на самый важный вопрос. Александр закусил губу, ему было стыдно признаться, но и оставить вопрос государя без ответа было бы непростительной дерзостью, поэтому он смущённо пробормотал: – Понравилось, Ваше Величество, благодарю…

  – Я рад. Приведите себя в порядок, позже здесь приберутся. Надеюсь, вы составите мне компанию в следующей нашей игре, Александр Христофорович, – довольно улыбнувшись в последний раз, Николай неспешной, слегка шатающейся походкой покинул бильярдную, оставляя жандарма наедине со своими мыслями и несчастным платком в руках.