Безумный мёд

Ссылка на начало в Лавке

...

Дверь балкона открывается: водитель. Пора ехать дальше. Эллен смотрит на Эндрю. Глаза у него ненормальные, ходят по лицу. Оба широко и непроизвольно улыбаются. Покалывает кончики пальцев и соски.

С прибрежной дороги они сворачивают вглубь острова. Через некоторое время водитель останавливается, выходит, стравливает немного воздуха из шин. Теперь они пересекают заснеженный ледник, объясняет он, вернувшись в машину. Они едут прямо в белую ночь без единого ориентира.

Эллен избегает взгляда Маркова. Его подруга в шубе угрюма, как и прежде. Она пытается что-то сделать в телефоне; тот заливает салон бледно-голубым светом. Сигнала, очевидно, нет, и она со вздохом гасит экран. Минут через пятнадцать они снова останавливаются, выходят в призрачные сумерки. Все, кроме русской девушки, которая опять остаётся в машине.

Эллен поднимает глаза: колоссальные вихри синего и зелёного света извиваются по небу. Вот ради чего они здесь, понимает она, ради чего забрались в это ледяное царство с двумя невыносимыми русскими и невозмутимым исландским водителем. Ради северного сияния. Пока они так стоят, запрокинув головы, подставив горло небу, водитель достаёт термосы с горячим пряным вином. И печенье со вкусом корицы.

— Минус пятнадцать, — говорит водитель. — Долго снаружи нельзя. — Они стоят под величественными лентами света и пьют глинтвейн.

Эллен смотрит на Эндрю. Его слегка покачивает; глаза источают собственный свет — или, может, просто отражают небо.

Он замечает, что она на него смотрит, подходит и встаёт сзади, обняв её одной рукой, в другой — пенопластовый стаканчик. Оба смотрят вверх.

— На что они похожи, эти огни?

— На огромные разворачивающиеся флаги, — говорит она. Её ведёт: снег глубокий, а мёд в крови заставляет пошатываться. Эффект невероятный: голова невесома, парит высоко над телом. Конечности движутся по собственным правилам, кожа гиперчувствительна. — Или словно дороги для богов.

Из машины русская девушка кислым голосом окликает Маркова. Он что-то бормочет в ответ, потом относит ей стаканчик дымящегося вина. Она, видимо, проглатывает его в один-два глотка, потому что, едва он присоединяется к остальным, зовёт снова. Марков наливает ещё, несёт к машине. Вскоре после его возвращения она требует ещё. Сначала он не обращает внимания. Она всё не унимается, он кричит в сторону машины. Все остальные молчат. В её тоне, когда она отвечает Маркову, необузданный яд, которого не ждёшь от детской внешности.

Они садятся, едут дальше. Русские, снова в среднем ряду, то и дело перебрасываются чем-то по-русски. Какое-то время смотрят в противоположные стороны, каждый в своё окно. Потом вдруг разражаются полноценной ссорой. Водитель, до сих пор такой невозмутимый, то и дело оглядывается, не понимая, как реагировать. Эллен разглядывает мускулистый затылок Маркова. Ссора продолжается до следующей остановки. Фары выхватывают замёрзший водопад. Они останавливаются, выходят. Неподвижная масса воды зависла в беззвучном взрыве энергии. Ленты света в небе перестроились в новый узор. Водитель достаёт новые термосы. На этот раз — горячий шоколад. Он ставит маленький раскладной столик, зажигает газовый фонарь, тускло освещающий водопад.

Русская девушка отдаёт Маркову распоряжение из машины, где, как обычно, осталась сидеть. Он не обращает внимания. Она вылезает, спрыгивает с нижней ступеньки лесенки в глубокий снег, приближается, спотыкаясь. Рычит на Маркова. Не говоря ни слова, он делает к ней шаг и сильно бьёт. Она падает лицом в снег.

Эллен роняет стаканчик с шоколадом, зажимает рот рукой. Эндрю и водитель бросаются к девушке, помогают ей подняться. Разбита губа или нос, кровь капает в снег.

Она отказывается от помощи, вырывает руку и возвращается к машине, залезает внутрь. Эллен видит, как она прижимает к носу белую салфетку. Девушка смотрит вдаль, одна сторона лица освещена фонарём. Текут слёзы.

Водитель убирает термосы, поворачивается к Маркову:

— Можете пересесть вперёд, рядом со мной.

Марков говорит что-то по-русски. Секунду кажется, что он сейчас набросится и на водителя. Потом русский сверлит взглядом Эндрю, будто примеряется к его силе, вытирает рот рукавом и садится впереди, на пассажирское место.

Водитель приносит фонарь, поднимает его, чтобы осветить лицо девушки. Она отгораживается ладонью, опускает глаза. И тут замечает капли крови на платье и шубе. Дёргает окровавленные клочки меха, начинает кричать на Маркова. Тянется к нему, пытается схватить сзади за волосы. В Маркове не осталось задора. Он не обращает на неё внимания, смотрит вперёд.

Эллен садится в машину, поднимает перед девушкой ладонь: «стоп».

— Нет, — говорит она твёрдо. — Нет. — Как непослушной собаке. Русская девушка откидывается назад, тихо плачет, прижавшись головой к стеклу и что-то бормоча по-русски.

Водитель заставляет русскую девушку поменяться местами с Эндрю и Эллен. Теперь она сзади, Эндрю и Эллен — в середине. Они трогаются. За рулём водитель говорит с кем-то по мобильному по-исландски. Больше не говорит никто. Марков откинулся на подголовник.

Водитель тормозит перед деревянным зданием в маленьком посёлке. Из здания выходит бородатый мужчина, лицо глубоко в меховом капюшоне, наружу торчит только борода. Из капюшона вырывается пар дыхания. Видимо, это он разговаривал с водителем по телефону.

— Вылезай! — говорит водитель Маркову. — Вылезай, — повторяет он, когда Марков изумлённо к нему поворачивается.

— Какого чёрта? — говорит Марков.

— Он хочет с тобой поговорить. — Водитель кивком показывает на человека снаружи, который уже открывает пассажирскую дверь. В прогретый салон врывается ледяной воздух.

Марков подозрительно оглядывает человека снаружи. Мужчина крепко берёт его за плечо.

— Пойдёшь со мной, — говорит он. Дыхание паром идёт в машину.

— Да пошёл ты! — говорит Марков и пытается вырвать руку. Он переводит взгляд с безликого человека снаружи обратно на водителя. — И как я, по-твоему, вернусь в свой отель?

— Мой друг довезёт тебя туда, где можно взять такси, — говорит водитель. Эллен оглядывается. Русская девушка не произносит ни слова, отворачивается.

— Пошёл ты, — говорит Марков водителю. — Я заплатил тебе за эту чёртову экскурсию! — Свободной рукой он пытается захлопнуть дверь, прищемив руку человека в капюшоне. Одним движением тот сжимает руку на шее Маркова и вытаскивает его наружу. Внезапно русская девушка приходит в движение. Подаётся вперёд, тянет руки, начинает выть. Марков больше не сопротивляется, голова зажата намертво. Он поднимает глаза, смотрит в машину, лицо у него красное. Ищет взглядом не свою скулящую подругу, а Эллен. Поднимает руку, указывает на неё и говорит что-то по-русски — пару фраз, не больше. Потом исландец, держащий его, ногой захлопывает дверь машины.

Они уезжают. Никто не оглядывается, кроме — Эллен замечает краем глаза — русской девушки.

Некоторое время русская девушка сидит сзади, не проронив ни звука. Вдруг, ни с того ни с сего, она набрасывается на них. На всех разом. Говорит по-русски, всё чаще указывая на Эллен. Она близка к истерике, продолжает браниться со своими молчащими попутчиками. Тычет назад, явно требуя развернуться и забрать Маркова. Водитель не реагирует. Эллен встаёт на колени, разворачивается назад, наклоняется и кладёт руку девушке на плечо. Та отстраняется, но по крайней мере перестаёт кричать.

Эллен садится обратно, касается губы. Вкус дыхания Маркова всё ещё держится; он почти не уступает мёду.

— Как будто он всё ещё здесь, в машине, — говорит она Эндрю. — Скрытый Марков.

Эндрю смеётся. Она никогда прежде не шутила на темы его профессии. Да и вообще много лет не шутила при нём. Эндрю держит её руку в своей, их холодные щёки соприкасаются.

Сердце бешено колотится. Она не может не думать о Маркове, где-то далеко позади в снежном пейзаже. Она пытается понять, тревожит её эта мысль или возбуждает.

Водитель сначала отвозит русскую девушку в её отель. Нос сильно распух, вероятно, сломан. Она выходит без прощаний, плотно запахивает шубу и, плача в скомканную салфетку, идёт в отель.

Прямо перед тем, как водитель трогается, Эллен говорит:

— Стойте!

Она снова открывает дверь и прыгает с полуметровой высоты на землю — лесенку уже убрали. Бежит за русской девушкой в отель, хватает её сзади за плечо, разворачивает.

— Скажи, что сказал Марков, когда мы его высаживали?

Только увидев, что девушка смотрит на неё мёртвыми глазами, Эллен вспоминает, что та не говорит по-английски.

Глаза русской сужаются; рот кривится в скверной ухмылке. К удивлению Эллен, она произносит на вполне внятном английском:

— Марков сказал, что хочет вырезать твоё сердце и съесть его. Но у тебя, англичанка, сердца нет.

И начинает смеяться сквозь слёзы.

Эллен молча смотрит на окровавленную салфетку в руке русской, пока та поворачивается и идёт к лифту. Эллен медленно возвращается к машине.

Следующая остановка — «Борг». Водитель выходит, многократно извиняется перед Эндрю и Эллен. Эндрю отмахивается от извинений.

— Вы бы всё равно ничего не изменили, друг мой. А вечер у нас вышел великолепный. — Его рука лежит у Эллен на плече.

Они садятся на одну из двух кроватей в номере.

— Ну и вечер, — говорит Эллен. Мысленным взором она всё ещё видит кровь на салфетке русской девушки. И россыпь багровых капель, которые, наверное, уже расплылись в снегу.

Эндрю лишь качает головой, улыбаясь. Медленно, снова, отвинчивает крышечку. Они угощают друг друга ложкой мёда. Сначала он её, потом она его.

— Не слишком много, — предупреждает Эндрю. — От него можно заболеть.

Эллен кажется, что всё замедляется, что северное сияние входит в эту комнату, освещая их обоих изнутри.

— Передозировка мёда — это, может быть, именно то, что мне нужно.

Эллен удивляет рыдание, возникшее из ниоткуда в груди и превратившееся в горле в слова.

— Этот наш дом, Эндрю. Это место в Уилтшире. Я там как чужая. Он такой большой, что я уже даже не отапливаю его целиком. И всё в этих комнатах кажется таким далёким. Как будто я смотрю на каждую вещь, на каждый предмет обстановки через бинокль наоборот...

Он жмурится, как от боли.

— Прости, — говорит он. — Прости, что я оставил тебя там одну. — Он прикрывает рот ладонью.

А думает она сейчас, пока перекошенное лицо отворачивается, вот о чём: как в начале их брака и карьер она сама оставляла его в ислингтонском доме, как задерживалась в командировках дольше необходимого — только чтобы провести несколько дней одной в каком-нибудь городе на континенте, не говоря ни с ним, ни, если уж на то пошло, ни с кем вообще.

Но сейчас не время для упрёков и сожалений. Она раздевает Эндрю. Он позволяет, ложится на спину. Она тоже раздевается, ложится сверху, натягивает на спину одеяло.

Она утыкается лицом ему в шею. Они занимаются любовью медленно и светло. Они висят на тысячах лестниц, раскачиваясь в дыму горящих зелёных листьев. Вокруг из ульев капает мёд, оглушительно жужжат пчёлы.

Эндрю говорит с ней, всё это время он говорит с ней. Теперь он шепчет ей на ухо:

— Горькая пилюля становится сладкой.

Она ничего не отвечает; это неважно. Он знает, что во время секса у неё заплетается язык. Эндрю должен помнить по их чудесным ранним дням в Ронде, что, хотя языки пламени и взбегают по её шее и зажигают глаза, языка они ей не развязывают.

И это нормально — она видит по его глазам. Кончик его языка начинает обводить лабиринт её уха, снаружи внутрь. Закрыв глаза, она не видит ничего, кроме яркого света. Он переворачивает её, теперь она спиной на простыне. Он нависает над ней; она открывает глаза, тянется к банке с мёдом — тлеющему угольку в полумраке. Она макает палец, кладёт ему в рот. Он жадно глотает. Она тоже ест, даёт мёду стечь с пальца на язык, глядя Эндрю прямо в глаза.

Ей приходят на ум фразы. Произносит ли она их вслух — она не знает. Нежный стебель. Ядовитый нектар. Новая любовь из пьяного кружения пчёл.

— Эта дурманящая чаша... — говорит она, теперь уже точно вслух. Она чувствует, как пламя на шее расходится по всему телу. — Ей пришлось проделать долгий путь: от Гималаев до Токио, до Вашингтона, до Рейкьявика. — Что-то жжёт внизу живота и в затылке. Или это озноб?

Эндрю снова шепчет ей на ухо, уткнувшись носом в волосы. Бессмысленные фразы. Настойчивый напор невысказанного, фраз, которые он копил для неё все эти годы. Пусть даже с губ они сходят превращёнными во что-то другое.

— Мы припадаем к губам гор, — говорит он. — Мы плывём в цветочном море.

Ему кажется, думает она, что её ещё можно перепрограммировать. Воображает, будто его голос научит её ждать чего-то ещё, кроме будущего из молчания.

Снаружи на маленькую площадь перед отелем падает снег; голубой свет струится через окно. Здесь, внутри, они обмениваются сладостью слюны. «Проклятие рододендрона» — фраза, которая теперь приходит Эллен в голову, как название бульварного романа. Пламя в груди постепенно затухает, гаснет. Они разъединяются. Эндрю лежит с запрокинутой головой, вытянувшись. Одеяло на полу. Эллен смотрит на прекрасные очертания его тела: от пальцев вверх по ноге, через колени к покоящемуся теперь члену, потом грудь, такая худая для пятидесятилетнего мужчины, кадык и подбородок, прямой греческий нос. Руки раскинуты по обе стороны: Иисус на кресте.

Она поднимает одеяло, укрывает его, идёт к окну и смотрит наружу. Снег перестал. Как пух, новый снег укрыл старый. У Эллен покалывает кончики пальцев и лицо. Впервые за годы ей легко и хорошо. Она оборачивается, смотрит на неподвижного Эндрю. Сладкий сон, думает она, из чашечки рододендрона.

Она одевается, берёт ключ, тихо притворяет за собой дверь. Выходит из отеля, идёт вперёд. На улице в сумерках довольно много людей. Снег приглушает все звуки, всё происходит медленно, в тишине. Всё свежо и ново, в воздухе нет ни настойчивости, ни нужды. Она ждала, что мёд её ослабит, сделает вялой, — а сил и ясности только прибавилось.

Она думает о прошедшем вечере. Думает о Маркове, о его лице в зеркале уборной у ледяного моря. О красном лице, каким оно было, когда он проклинал её в снегу. Затем думает обо всех причинах, по которым они с Эндрю не могли остаться вместе, по которым любовь — или хотя бы привязанность — не могла продлиться или вырасти. Думает обо всём, что не так с ней, обо всём, что не так с ним. Мысли застревают на инъекциях для повышения фертильности, тех самых, которые Эндрю не мог заставить себя сделать. Приходилось щипать себя за живот и колоть самой, день за днём, пока живот не покрывался синяками.

Она думает обо всех отметинах и огрубевших местах, обо всех препятствиях и окостенениях. Неужели всё это в итоге ничего не значит? Неужели путь назад — к тому, что они находили друг в друге семнадцать лет назад над бездной Ронды, — вовсе не обязательно проходить шаг за шагом, как узкую горную тропу? Неужели единственным условием было то, чтобы они с Эндрю наконец-то встали друг напротив друга, без всяких оговорок, сбросили одежду, распахнули объятия и задержали дыхание?..

Позади она слышит приближающиеся щебечущие голоса, останавливается и оборачивается: те самые два эльфа в золотых шортах бредут по улице. Они без умолку трещат по-исландски, купаясь в свете друг друга, голоса мягкие, настойчивые и счастливые. Останавливаются, поравнявшись с ней.

Один переходит на английский:

— Привет! Мы вас сегодня уже видели, да? Но как же вам холодно! Посмотрите, как вы дрожите!

Он обнимает её за плечи. Второй эльф принимается растирать ей предплечье, чтобы согреть. Взгляд её останавливается на крылышках, подрагивающих у него за спиной. Потом она смотрит на тонкие гладкие торсы и молочную кожу. На светлые, как у младенцев, волосы. На розовые соски, нимфоподобные бёдра. Они, доходит до неё, однояйцевые близнецы.

Она опускает взгляд на руки и вдруг понимает: на ней только тонкая блузка с коротким рукавом. Она улыбается двум полуголым созданиям.

— Если вам не холодно, почему должно быть холодно мне? Честно говоря, я вся сияю. — Она поднимает глаза, выискивая в исландском небе ленты света. — И благодаря гигантским гималайским пчёлам я сейчас ближе к свободе, чем когда-либо.

Оба смеются — как звон колокольчиков. Одновременно и неожиданно чмокают её в щёки и спешат дальше по улице, помахивая волшебными палочками. Она смотрит им вслед. И вдруг ей хочется пойти за ними — в любое ярко освещённое место, куда бы они ни направлялись.

Теперь, когда о тонкой одежде сказано вслух, у неё начинают стучать зубы. Она скрещивает руки на груди. Можно вернуться домой, думает она, подставляя ладони и позволяя снежинкам падать на них, — и взять Эндрю с собой. Когда они вернутся, она посадит кота в машину, отвезёт за много миль и выпустит в вересковых пустошах. Застелит свежее бельё на большой кровати в гостевой спальне — в комнате с лучшим видом на продуваемый ветром луг, той самой, которую они, покупая дом, собирались сделать своей. Там они с Эндрю лягут рядом, её голова — у него на груди.

И однажды туманным утром, возможно, не раньше этого Рождества, но уж точно до следующего, она встанет, выйдет и оставит там мужа. Совсем одного.

Из сборника Mad Honey, S.J. Naudé. Перевод: Лавка на задворках книг.