Безумный мёд
Больше переводов в Лавке на задворках книг...
В такси из аэропорта Рейкьявика Эллен снова замечает, какой свежей и молодой кажется исландская земля. Начало двенадцатого: она летела ранним рейсом. Пытается определить, что за чувство испытывает. Надежда, думает она с удивлением. Ей и правда есть на что надеяться.
Путеводитель по Исландии она захватила с собой. Фотография: ребёнок отталкивает от берега лодку, в которой сидит пожилая женщина (мать?). Перед лодкой вода гладкая, как стекло. Есть и снимки всего предсказуемого: ледники и гейзеры, дымящиеся ландшафты, выглядящие лишь наполовину сформированными. Текущая лава. Хоры. А ещё — длинный текст о поп-культуре. Фотография Бьорк рядом с инсталляцией.
Она пишет Эндрю в WhatsApp. Он встречает её у стойки, сжимает ладонями её плечи. Как старую подругу, думает она, будто они встретились сыграть сет в теннис. Впрочем, он смотрит ей прямо в глаза. Она не помнит, чтобы он делал так в последнее время. Он берёт её чемодан, они поднимаются по лестнице.
Отель построен в стиле ар-деко. До того как трансатлантические рейсы научились летать из Нью-Йорка в Лондон без посадки, объясняет Эндрю, они садились в Рейкьявике на дозаправку — и в двадцатые-тридцатые это придавало рыбацкой деревушке лёгкий привкус большого мира.
Их номер с двумя двуспальными кроватями — на втором этаже, окнами на маленькую площадь. Она осматривает комнату, заходит в ванную с чёрной плиткой на стенах и ванной в стиле 1930-х. Сливной бачок висит под самым потолком, смывается цепочкой.
Обедают они в одном из лучших местных ресторанов. Из тех заведений высокой кухни, которые теперь можно найти в любом европейском городе, — из тех, куда ей приходилось водить бесчисленных клиентов. Долгие утомительные вечера над изысканными тарелками, в компании людей, с которыми у неё нет ничего общего. Теперь она может внятно оценить свои ощущения от работы: с одной стороны, работа совершенно опустошает, с другой — без неё не сохранить рассудок.
— Попробуй ягнёнка, — говорит он. — Вкус напоминает цветы, которыми весной пасутся овцы на холмах.
Вкуса полевых цветов она уловить не может; ягнёнок, впрочем, самый нежный и вкусный из всех, что она ела.
От выпитой на двоих бутылки белого в ногах лёгкость; они идут по улицам маленького центра, где, несмотря на начинающийся снегопад, на удивление много людей. Несколько часов светлого времени закончились; уже темно. Они не спеша бредут по улице, уставленной барами.
Впереди из-за угла появляются двое молодых людей лет восемнадцати-девятнадцати. Эллен останавливается. Они приближаются в вихре света.
У каждого в одной руке волшебная палочка, в другой — сияющий бенгальский огонь, но это не единственный источник света: на них обтягивающие короткие шорты из золотой парчи. Эльфы в коротких шортах. Больше на них ничего, кроме тонких лямок, на которых за спиной свисают крылышки. Крылья чисто-белые, пушистые, как из настоящих перьев. Как они не мёрзнут с голыми костлявыми торсами — загадка. Ноги гладко выбриты, в сандалиях, зашнурованных вокруг щиколоток тонкими тесёмками. Один, проходя мимо, улыбается Эллен и машет в её сторону палочкой. Эллен оборачивается им вслед и видит, как они ныряют в бар.
Эндрю и Эллен возвращаются в отель уже затемно. Они садятся в уютной гостиной у растопленного камина, заказывают тридцатилетний бренди, который приносят в бокалах, подвешенных над свечным пламенем. Поднимается запах тёплого напитка. Пары окутывают обоих, лица сближаются.
— В общем, я кое-что организовал для нас на вечер, — говорит Эндрю, бросая взгляд на часы. — Экскурсию. У нас около часа до выезда.
Ей спокойно с Эндрю. Пожалуй, впервые со времён медового месяца над скалами Ронды. За обедом он рассказывал о Вашингтоне, о том, что его командировка в США почти закончилась и можно с облегчением покинуть страну. Эпоха Трампа постепенно всё меняет, считает Эндрю; она просочится и исказит каждую сторону американского существования.
Бренди распространяет волны тепла по рукам и ногам. Она трогает шею. Иногда, она знает, от алкоголя на шее у неё вспыхивают красные языки пламени. Она туже заматывает шарф, хотя ей уже становится жарко.
Она заказывает ещё бренди — и он вместе с вином за обедом, огнём в камине и светом, который впервые за годы виден в глазах Эндрю, затапливает её благополучием, о самой возможности которого она успела забыть.
— Идём, — говорит Эндрю. Он протягивает руку. Она плывет в свете, понимая, что изрядно пьяна. — Нам нужно одеться тепло и удобно. Для экскурсии, — напоминает он.
Она берёт его руку. Мягче, чем помнится. Как у мальчика. Голова становится лёгкой, когда он вытягивает её из низкого кресла. Он ведёт её вверх по лестнице, в номер.
Она принимает душ, оставив дверь приоткрытой. Горячая вода, помнит она с прошлой поездки, нагревается геотермально и подаётся прямо из земли. Хлынув из крана, вода наполняет ванную тухлым запахом серы. В зеркале теперь видно, как резкие языки пламени лижут ей грудь и шею. Когда она выходит, обёрнутая полотенцем, Эндрю уже ждёт с новой порцией бренди из крошечных бутылочек из мини-бара. Из-за её спины валит сернистый пар.
Она одевается, повернувшись к нему спиной. Наклоняется, свесив волосы, сушит их феном. Спиной она чувствует, что Эндрю сидит на кровати и бесстыдно её разглядывает.
Пока они пьют бренди, она садится рядом с ним, разглядывая комнату. Здесь ей хорошо: горизонты этой комнаты охватываются одним взглядом. Звонит телефон на тумбочке, Эндрю снимает трубку. Водитель ждёт их у стойки.
Перед выходом Эндрю достаёт из чемодана предмет размером с кулак и засовывает во внутренний карман куртки.
— Что это?
— Кое-что из Японии, — говорит он.
Из Японии? Она понятия не имела, что он недавно — да и вообще когда-либо — там был. Подробностей он давно уже ни о чём не рассказывает. Помимо того, что последний год с лишним они почти не разговаривают, ему в любом случае нельзя распространяться о своей работе в США. Одно время он работал с проектными командами Google и Microsoft — столько он ей и сказал. Технологии ушли вперёд; то, чем они занимаются теперь, куда сложнее и изощрённее прежнего проекта в Исландии. Дни шёпота машинам позади. Предстояла, по его словам, и работа на американских военных. (Кому пришлось бы шептать там, она и думать не хочет.) Пару лет назад ему нужно было получить допуск к секретности, и бесцеремонная проверка личной жизни, судя по всему, считалась нормой. Тогда она закатила глаза: она сама и их брак — предмет интереса американских военных или ЦРУ. Эндрю пытался объяснить, что ей придётся сотрудничать, заполнять анкеты, требующие раскрытия личных сведений. Она попросту отказалась.
Он больше никогда не поднимал эту тему. Получил ли он в итоге допуск и как — ей неизвестно.
Но сейчас, в этот момент, всё это неважно. Происходит что-то новое. Она молча, вопросительно смотрит на цилиндрический свёрток в его руке.
— Вообще-то он из Непала, — говорит он. — Но купил я его в Японии. Потом увидишь.
У отеля Эллен оторопело смотрит на брутальный внедорожник. Слишком высокие колёса, и кузов поднят над шасси так, что видны хромированные спирали подвески. Чтобы забраться внутрь, нужно подняться по маленькой лесенке.
Эллен разочарована тем, что они не одни: в машине ещё одна пара. Мужчина лет пятидесяти, в блестящей рубашке и с массивным перстнем, похожий на разбогатевшего торговца машинами из Эссекса. Эллен здоровается, он отвечает. Русский — она мгновенно определяет по акценту. Женщина — вернее, девушка — рядом с ним младше лет на тридцать. Она в шубе, в ушах и на пальцах бриллианты. Платье белое, синтетическое, облегающее. Похожа на ребёнка, нарядившегося в мамину шубу. Ни с Эллен, ни с Эндрю она не здоровается, просто смотрит в окно, подняв брови.
Русские сидят в среднем ряду, между Эллен с Эндрю на заднем сиденье и водителем. Обычно Эллен выдавила бы для такой парочки лишь скупую лондонскую улыбку. Но бренди делает её общительной. Она приветливо о чём-то расспрашивает мужчину. Его зовут Марков, говорит он. По-английски он говорит ломано. Он смотрит на её шею; она туже затягивает шарф. От его дыхания пахнет сигарами и мокрым деревом. Не то чтобы неприятно. Эндрю не произносит ни слова. Девушка тоже молчит.
Они выезжают из города. Машина на удивление герметична — окна с двойным остеклением. Заснеженный сумеречный пейзаж снаружи кажется искусственным, будто смотришь на фотографии. Дорога становится круче, постепенно превращается в горный перевал. На вершине водитель паркуется на обочине, чтобы они могли насладиться видом. Край обрыва. Далеко внизу ледяная равнина простирается до самого горизонта. На равнине несколько светящихся пятен, похожих на сияющих изнутри гигантских черепах.
— Что это такое? — интересуется Эллен.
— Увидите, — отвечает водитель. — Туда мы и едем.
Светящиеся купола оказываются теплицами. Они останавливаются рядом и выходят. Точнее, выходят все, кроме русской девушки, которая хочет остаться в машине. Она смотрит вдаль, будто в тусклом свечении снега есть что-то завораживающее. Марков её о чём-то спрашивает. Мотает головой нетерпеливо, не отрываясь от окна. Они входят внутрь. Их уже ждёт сотрудник, готовый объяснить, как на ледяных равнинах выращивают овощи. Тысячи томатных кустов обвивают ряды опор. И здесь тоже геотермальный обогрев: трубы гонят воду из подземных источников. Запах серы невыносим.
Марков морщится.
— Тьфу, воняет тухлыми яйцами. — Он разворачивается и уходит обратно к машине.
По спине Эллен начинает стекать пот. В теплице душно. Не так ли пахнут ядовитые газы лавы? Мотает головой. Бренди и сернистые пары поднимают её в воздух, она парит среди гроздьев помидоров. Во время обеда она чувствовала жёсткость помидорной кожуры в салате. Сера что-то с ними делает, придаёт странный сырный привкус.
Эллен возвращается на землю, идёт до самого конца между двумя рядами кустов. Она чувствует что-то сзади, будто её касается бархатистый лист. Это Эндрю: рука скользит по её талии. Она думала, что одна. Только бы он не почувствовал, как она на мгновение вздрогнула и напряглась. Она позволяет голове откинуться назад, к нему.
Они снова садятся в машину. Русские, похоже, уже успели поссориться — последствия видны на лицах. Едут по тёмно-белой равнине, мимо нескольких таких же теплиц: животные, светящиеся в зимней спячке. Эллен осторожно кладёт голову на плечо Эндрю. Секунду она гадает, не отстранится ли он, но плечо опускается ей навстречу.
Заснеженная дорога выходит к побережью и продолжается вдоль моря. Водитель переключается на пониженную передачу. В маленькой гавани впереди виднеется скопление разрушающихся построек. Обломки промышленного оборудования резко прочерчены на фоне мерцающей воды.
— Старая китобойная станция, — объясняет водитель. — Со времён, когда Исландия ещё вела коммерческий китобойный промысел.
Они останавливаются у одного из зданий комплекса — старинного деревянного строения. Водитель ведёт их внутрь: помещение довольно грубо переделано в ресторан. Потолок низкий; в углу языки пламени лижут чугунную печь. Эндрю потирает руки, берёт ладонь Эллен. Они выбирают стол как можно дальше от русских, откуда можно смотреть на тёмное блестящее море. Водитель топчется у входа, вполголоса болтает с хозяином ресторана и его женой.
Подают вино, рыбный суп и лобстера. Эллен не слишком голодна после плотного обеда. Однако ей хочется ещё белого вина. Когда она тянется к бутылке в ведёрке со льдом, Эндрю смыкает пальцы на её запястье.
— Полегче, — говорит он. — У меня есть кое-что получше. Сначала поешь, потом покажу. — Он достаёт из кармана тот самый свёрток в коричневой бумаге и кладёт на стол.
— Ты меня заинтриговал.
Он поднимает брови, улыбается. Эллен изумлена тем, что между ними происходит. Как будто земля остановилась и начала вращаться в обратную сторону. Как будто Исландия — потусторонний мир, где все реальности вывернуты наизнанку. Неужели их жизни снова разворачивает в новом направлении — так же, как необъяснимо перевернуло в первый их приезд сюда?
Эллен и Эндрю съедают по несколько ложек супа, едва прикасаются к лобстеру. Эллен искоса поглядывает на русских. Панцирь лобстера у Маркова громко хрустит. Губы блестят; подруга рассматривает ногти. На тарелке Эллен застывает маслянистый соус. В воздухе воцарилось какое-то блаженство: шипит огонь, владелец ресторана и водитель болтают и лениво выдыхают клубы дыма. Словно это маленькое здание сорвалось с якоря и дрейфует в море. Эндрю искоса смотрит на Эллен, осторожно принимается разворачивать бумагу. В венах начинает бурлить эротический адреналин. Она прикасается к горящей шее.
— Погоди, — говорит она, накрыв ладонью его руку. — Мне надо в уборную.
Она смотрит на себя в помутневшем зеркале над раковиной. Ослабляет шарф, разглядывает проступившие на коже пятна. Щёки тоже красные, глаза блестят. Вдруг в зеркале появляется другое лицо. Прежде чем до неё доходит, что это Марков смотрит из-за плеча на языки пламени, ползущие по горлу, он уже наклонил голову и целует ей шею. В её ноздрях сигарный дым и сырое дерево. И запах лобстера с маслом.
Она отскакивает в сторону, оборачивается.
— Нет!
Он подаётся вперёд, спотыкается, но всё же пытается поцеловать её прямо в губы. На мгновение ей хочется попробовать на вкус сигару и лобстера, хочется втянуть его язык в рот. Но она поднимает колено и отталкивает его. Не слишком сильно, но достаточно, чтобы он отступил. Он её отпускает; она выходит из уборной.
— Ты сияешь как лампа, — говорит Эндрю, когда она садится за их стол. Она делает глубокий вдох, приходит в себя. Не расстроена ничуть. Кровь мерно течёт по венам; кожа реагирует на каждый сигнал в воздухе.
Всё её внимание — на свёртке, который Эндрю полностью разворачивает. Когда он ставит между ними стеклянную баночку и комкает бумагу, она хмурится.
— Мёд?
— Да. Но не просто мёд. Это безумный мёд. — Он улыбается, придвигается ближе, так что ей видны волоски на его скулах. — Я купил его в Японии, но собран он в Непале. Из предгорий Гималаев.
Она морщится.
— И что в нём безумного? — Она опускает голову, чтобы разглядеть банку получше. Мёд темнее привычного. В низком свете огня он отливает багрянцем, цветом осени.
— Его делают гигантские пчёлы. Они строят ульи на самых высоких скалах. Торговец мёдом в Токио показывал мне фотографии. Ульи огромные, полукруглые. Как летающие тарелки, врезавшиеся в скалу. Мёд добывают жители самых высоких деревень — они плетут бамбуковые лестницы в сотни метров длиной. Лезут вверх к ульям, раскачиваясь, жгут зелёные листья, выкуривают пчёл...
Марков вернулся за свой стол. Русские начинают препираться. Хозяин ресторана бросает на них взгляд. Наступает тишина.
— Мужчины забираются по лестницам к ульям, — продолжает Эндрю, — рискуют жизнью. У них с пчёлами какие-то мистические отношения, их почти никогда не жалят.
— Но почему безумный? — снова спрашивает она. Она касается прохладного стекла банки, проводит тыльной стороной пальцев по костяшкам Эндрю.
— Ну, пчёлы собирают пыльцу ядовитых цветов рододендрона. И мёд... этот мёд, — он стучит пальцем по крышке, — психоактивен. Галлюциноген. Одновременно ядовитый и божественный.
Она чувствует, как ускоряется сердце, думает о рыбном дыхании Маркова.
Эндрю берёт её за руку, в другой руке — банка и чайная ложка.
Они встают, выходят на маленький балкон. Эндрю закрывает дверь. Морозно; щёки и губы быстро становятся как резиновые. Балкон нависает над водой. Слева от них старая китобойная станция, впереди и внизу — только сине-чёрное море. Эндрю отвинчивает крышку, подносит банку Эллен под нос. Сильный запах, почти знакомый. Подгорелый хлеб. Или сахар, плавящийся на открытом огне. Нотки имбиря и гвоздики. Он окунает ложку, даёт ей, пробует сам. Мёд жиже того, что она знает, менее вязкий — может быть, из-за жара печи. Она глотает сладость и чувствует, как тепло разливается в груди. Оба поворачиваются обратно к широкому морю. Она согласилась бы замёрзнуть здесь, над холодной водой, замолчать навсегда. Лишь бы с Эндрю, лишь бы горло и дальше жгло этой странной клейкой сладостью.
...
Из сборника Mad Honey, S.J. Naudé. Перевод: Лавка на задворках книг.