Безумный мёд

Уже то, что Эндрю звонит в такой час, необычно: в Вашингтоне, где он сейчас, три часа ночи. А то, что он вдобавок зовёт её на длинные выходные в Исландию, удивляет ещё сильнее.

Пока они говорят, она смотрит на лужайку. Дальше низкой садовой ограды ничего не разглядеть: утренний туман стёр горизонт. За оградой сад уступает место лугу — пологому подъёму, который в ясные дни вдали встречается с небом.

До переезда сюда они десять лет прожили в Лондоне, она и Эндрю. В Ислингтоне, в доме позднегеоргианской постройки, где мебель и ковры купались в мягком свете выходящих на север окон. Последние семь лет (неужели и правда столько?) они живут здесь, в Уилтшире, в Норт-Уэссекс-Даунс. Она настояла на доме, из которого не видно ни единой рукотворной постройки — только зелёные луга и небо. На лужайке нет ни куста, на лугу — ни дерева. Временами ветер пускает по траве рябь, придавая ей глянцевый блеск и заставляя колыхаться, как шёлковая простыня. А дальше — только вечное небо. Кроме таких вот рассветов, когда серый холод наплывает и прерывает вечность.

— Почему бы и нет? — беззаботно отвечает она, будто это самое обычное предложение. Будто такие приглашения — в порядке вещей в их разговорах. Про это место она думает: наш дом. По правде, он только её. За последние два года Эндрю провёл здесь в общей сложности несколько недель. Квартиру в Вашингтоне, где он живёт, она никогда не видела. — Ты имеешь в виду Рейкьявик?

— Ага, — говорит он.

Это будет их первое возвращение, думает она. Оглядывается и вдруг понимает, что сегодня утром не видела кота. Она постоянно боится, что кот остался снаружи и замёрз насмерть.

Возвращался ли Эндрю в Исландию, она не знает. Они общаются не чаще пары раз в месяц. Когда он заезжает сюда на несколько дней, ей долго не удаётся привыкнуть к его перемещениям по дому — к тому, чтобы спать, а не вслушиваться в шорохи из соседней спальни. Их разговоры скупые, по делу. Оба безупречно деликатны. И не успевает напряжение улечься, как он снова уезжает.

Они больше не берут отпусков. Ни вместе, ни порознь.

Общих друзей у них нет. Её — по большей части в Лондоне. В деревне в двух милях от дома она не знает никого. Ближайшие соседи, чьих домов всё равно не видно, ездят на работу в Лондон или Бристоль. Последние несколько лет Эллен работает в основном из дома. День-два в неделю ездит поездом из Суиндона в Лондон. Если не поджимает время, едет по трассе М4 в свой офис в Сити. Иногда остаётся на пятничный ужин с подругой или даже на субботний завтрак.

— Это будет приятной переменой, — говорит она. И хмурится. Голос звучит как чужой. Уже некоторое время ей кажется, что в разговорах с Эндрю её место занимает какая-то незнакомка и составляет фразы, до которых Эллен нет никакого дела. Она обшаривает глазами лужайку, снова думает о коте. Туман сужает поле зрения.

— Я забронировал «Борг», Эллен. Ты, наверное, его помнишь.

Голос у него тёплый, звучный, но интонации настолько однообразны, что кажется, будто звук сгенерирован машиной. Приветливой, успокаивающей машиной. Она подавляет злость, от которой неожиданно поджимаются губы. Неужели его вообще ничем не пронять? Неужели такое положение дел его устраивает? Их жизни — такие независимые и хорошо организованные. Такие опрятные и стерильные.

Она подходит ближе к окну, глубоко вдыхает. Когда Эндрю в последний раз называл её по имени? Кот проскальзывает между ног, она вздрагивает. Опускает взгляд и стукается лбом о холодное стекло.

— Что там такое? — осведомляется Эндрю. — Что за шум?

Своему голосу она не доверяет.

— Кот.

— И что делает?

Она качает головой, ей всё равно, что он не видит этого жеста. Надо же, чтобы из всех людей именно у неё появился кот. Она пытается вспомнить, когда завела его и с чего решила, будто женщине вроде неё нужен именно кот: маленькое, своенравное тело, подобно ртути скользящее по углам и прижимающееся к тебе в самый неподходящий момент. Имени она ему так и не придумала.

Просто Кот, а когда подзывает — «Кот!».

— Я помню «Борг», — говорит она. — Конечно, я помню «Борг».

Примерно месяц назад Эллен начала ходить на психотерапию. Одна из лондонских подруг посоветовала ей специалистку в Сити. Это был её первый опыт. Не считая единственного раза, когда они с Эндрю пошли к семейному консультанту. Не сговариваясь, после первого же сеанса они туда больше не возвращались. Ей интуитивно стало ясно, что им нужно не это; вероятно, и ему тоже.

На первом сеансе терапевт уцепилась за метафоры, которыми Эллен описывала отношения: «бесплодная почва», «засуха». Себя и Эндрю Эллен описывала как два растения, терзаемые пустынными ветрами. И сформулировала ещё несколько образов, указывающих на невосприимчивость. И тут же заговорила о том, как десять лет они пытались завести ребёнка, что обращались в две клиники по лечению бесплодия, что и её, и его гаметы были с изъяном.

— Какова вероятность такого совпадения? — сказала она. — Но нам, пожалуй, ещё повезло, что дело было в нас обоих. Иначе пришлось бы делить между собой ещё и упрёки с виной.

Эллен не получила от терапевта никаких одобрительных сигналов: ни кивков, ни сочувствующего хмурого взгляда, ни поддерживающих улыбочек. От терапевта исходила аура скепсиса, требование чего-то большего. Пока Эллен говорила, у неё в голове саундтреком прокручивались предполагаемые возражения терапевта: «Я знаю, вы хотите сбить меня со следа, хотите дать мне то, чего, как вам кажется, я жду. Но я вас вижу. Вижу насквозь».

Эллен чувствовала, как эта седовласая женщина напротив ждёт, как терпеливо и твёрдо настаивает на более трудных ответах. Свалить всё на бездетность не выйдет. Терапевт ждала, когда иссякнут ложные следы, когда Эллен перестанет понимать, что ещё сказать. Вот тогда терапия и могла бы начаться.

Бледно-голубые глаза терапевта казались слезящимися, печальными. Как у ищейки.

Слои британского брака среднего класса, говорили эти глаза, не снимаются одним лёгким движением.

Эллен предлагала всё новые объяснения, слегка лихорадочно: уже под давлением, уже готовая взвалить всю вину на себя. Голова терапевта склонилась набок; голубые глаза засияли благосклонностью.

Каясь в своей одержимости карьерой, в собственной отстранённости в первые годы брака, Эллен — вопреки этим признаниям — начала думать о том, как Эндрю на самом деле создавал дистанцию между ними. Мысленным взором вставали безупречные чёрно-седые волосы, правильные черты, непостижимая улыбочка инженера. Вспоминалось, как уютно он умел сидеть и лучиться в свете ислингтонского камина — и при этом отсутствовать напрочь. А потом — неоспоримый факт: годы вполне физического отсутствия.

Эллен разглядывала терапевта, гадая, зачем та в таком возрасте ещё практикует, — ей ведь за семьдесят пять.

— Самое странное, — заметила Эллен в заключение, — что за все годы мы ни разу не сказали друг другу грубого слова.

С минуту они сидели молча, пока сердцебиение Эллен не начало замедляться в прохладном свете взгляда пожилой женщины.

Когда они впервые отправились в Исландию, лет семь назад, ещё жили в ислингтонском доме. Эндрю был в середине карьерного пути и работал на износ, рассчитывая получить постоянную должность и ставку профессора на инженерном факультете UCL; официальное решение должны были принять со дня на день. Так же и в юридической фирме, где работала Эллен, в следующем году предстояло решить, предлагать ли ей партнёрство. Она была под давлением; Эндрю тоже. Ни ей, ни ему нельзя было терять концентрацию.

Он был проницательным исследователем и опубликовал множество статей. Тогда университет Рейкьявика пригласил его на три месяца в Исландию; там же он участвовал в проекте, консультировавшем одно из ведомств исландского правительства. Эллен была одной из восходящих звёзд в своей фирме и участвовала в масштабных переговорах по важнейшей сделке для общеевропейской интернет-компании, из-за которой ей приходилось каждую неделю летать во Франкфурт.

Эндрю пригласил её провести с ним длинные выходные в Рейкьявике. С трудом переставив встречи, она вырвалась. Полетела прямым рейсом из Германии. После невзрачного городского пейзажа Франкфурта весенний пейзаж Исландии был подобен баллону с чистым кислородом. Она не поехала сразу в университетскую квартиру, где жил Эндрю и где, как предполагалось, поселят и её. Он предложил встретиться за ужином в туристическом центре старого Рейкьявика. В ресторан отеля «Борг», условленное место встречи, она явилась с чемоданом в руке.

Был ранний вечер. Кроме Эндрю, в ресторане никого: для ужина ещё, в общем-то, рано. Лицо у него было заметно встревоженное. Официант взял её чемодан, поставил в угол. Эндрю не встал, не поцеловал её. Она села. Чтобы нарушить молчание, она заговорила о том, что центр Рейкьявика до сих пор смахивает на рыбацкую деревушку, каковой он, вероятно, когда-то и был.

Он перебил её, не тратя времени:

— Должен тебе сказать: я живу не один.

— Ты делишь квартиру с коллегой? Я не знала...

Он замялся.

— С коллегой, да. Но мы с ней делим ещё и постель.

Эллен потеряла дар речи. Вот она, только что с самолёта. И тут — такая новость, поданная так буднично. Без подготовки, без всякого предупреждения.

Зачем ты вызвал меня сюда, хотелось ей спросить. Ради какого-то ритуального унижения?

Несколько мгновений она молча смотрела на него, потом стала подниматься.

— Пожалуйста...

Он тоже встал, удержал её за руку. Кроме того, что сгоряча ей нечего было ему ответить, удивляло другое: насколько мало её задело это заявление. Отсроченный шок, решила она. Наверняка накроет завтра или ближе к ночи.

— Поедем ко мне. Познакомишься с ней.

Она покачала головой, у неё отвисла челюсть.

— Ты вообще о чём?..

Она стряхнула его руку и ушла, оставив за столом одного. Заселилась в «Борг» — как Эндрю, возможно, и предполагал. Или он рассчитывал, что она ляжет к нему и его наложнице в постель? Этого уже не узнать. И зачем вообще было оставаться в Рейкьявике, недоумевала она потом. Надо было просто уехать, сразу вернуться в аэропорт.

На следующий день она проснулась на рассвете и пошла гулять по прохладному весеннему воздуху. Ожидаемый шок так и не наступил; на признание Эндрю у неё не было реакции. Она бродила, заглядывала в туристические рестораны, где можно было заказать жареного тупика. Мясо у таких птиц, воображала она, наверное, жёсткое и жирное. Как есть пингвина или моржа... И вдруг остановилась как вкопанная.

Оказывается, она всё-таки кое-что чувствовала: нарастающее облегчение.

Эндрю несколько раз пытался дозвониться ей на мобильный. Она не отвечала, а через некоторое время выключила телефон. Зачем он заставил её приехать, гадала она. Ходила по улицам, зашла в музей современного искусства, около часа бродила по высоким белым залам. Потом вернулась в отель, где Эндрю за это время оставил ей несколько сообщений. Посидела в номере. Потом заказала такси и назвала водителю адрес Эндрю.

Открыв дверь, Эндрю будто бы обрадовался. Она просто кивнула. Атмосфера университетской квартиры, отметила она, входя, была казённой: только необходимая мебель, функциональные белые радиаторы, солнечный свет сквозь незанавешенные окна. Ничто в этом пространстве не отмечало присутствия Эндрю — как и той, кто теперь с ним жила. Ни одной личной вещи. И всё-таки она оказалась там — в соседней комнате, куда они вошли. Чёрные волосы до плеч и, к удивлению Эллен, азиатское лицо. Кажется, кореянка.

Кореянка поднялась из-за письменного стола навстречу Эллен. Чувствовались теплота и осторожность; никакой злобы Эллен не заметила.

Кабинет был устроен как своего рода лаборатория — с компьютерами и прочим оборудованием. В первые годы брака Эндрю иногда ещё рассказывал Эллен о своей работе в области распознавания речи. Технология в те времена была ещё молодой. Как-то раз рассказал ей о статистических моделях, с помощью которых программа могла предсказывать фонемы. Название одной модели застряло у неё в памяти: «Скрытый Марков». Эндрю объяснял, что программу нужно, так сказать, тренировать часами напролёт: чтобы она лучше понимала человеческий язык, точнее предугадывала предложения. Часами терпеливо сидел со своими командами, наговаривая в машины. Машинам он говорил больше, чем ей, думала она порой. Рассказывал ей и об ограничениях технологии: одновременно мог говорить только один человек, да и фоновый шум был той ещё проблемой.

А здесь, в Рейкьявике, он теперь проводил дни со своей корейской любовницей: они по очереди с утра до вечера говорили с компьютером и прерывали шёпот в микрофоны — бесконечно повторяемые фразы и слова, каждый раз с мельчайшими вариациями, — лишь затем, чтобы совокупляться в лучах исландского весеннего света.

Эндрю объяснил, что именно они разрабатывают: систему автоматической телефонной службы для исландского департамента социального обеспечения — первого государственного учреждения, решившегося на такое. Кореянка с гладкими волосами явно говорила по-исландски: Эллен слышала одну-две фразы, которые та наговорила в машину.

Как странно, подумала Эллен, говорить так без умолку в этих притихших, едва затвердевших пейзажах.

— Она помогает мне с исландским, — сказал Эндрю о любовнице, будто это исчерпывающе объясняло её присутствие. Эллен огляделась: белые оконные рамы, гудящие компьютеры. Сквозь приоткрытую дверь теперь были видны и белые простыни на кровати.

Они пригласили её на чай, Эндрю и его любовница. Она вежливо отказалась. Вернулась в «Борг», а оттуда — в аэропорт.

Через несколько недель Эндрю вернулся в Англию. О времени, проведённом в Исландии, они не говорили никогда. Эллен ни разу не спросила, зачем он её тогда пригласил. Молодая кореянка, говорящая по-исландски, больше не появлялась и никогда не фигурировала в их разговорах.

Эндрю так и не получил профессорство в UCL. Причин Эллен он не назвал. Они не очень-то говорили друг с другом о работе, и, возможно, он и сам не знал. В своей области он был блестящ — значит, чем-то не угодил внутренней политике учреждения. После Исландии Эллен начала ограничивать рабочие часы. А после разочарования Эндрю в UCL она почувствовала своего рода облегчение. Каким-то образом давление с неё спало.

Она решила, что им следует переехать за город — или хотя бы в пригород. Она отказалась от борьбы за партнёрство и вместо этого получила должность консультанта: нечто промежуточное, ни ассоциированный член, ни партнёр. Работать она собиралась преимущественно из дома. Клиенты её любили, она была чрезвычайно компетентна. Фирма согласилась на такой компромисс.

Второй сеанс терапии у Эллен назначен на конец дня, после встреч в Лондоне. Настроения особого нет. Рейс в Рейкьявик — завтра: придётся возвращаться в Уилтшир паковать вещи, прежде чем утром выезжать в Хитроу.

Ветреный зимний день. Она за рулём, пытается срезать через Клеркенвелл и ненадолго теряется. Кабинет терапевта — в цокольном этаже террасного дома в Кэнонбери.

Усевшись, Эллен смотрит поверх плеча терапевта на кухонный уголок. Намёк на домашний быт вторгается в терапевтическое пространство, думает она. И хотя взгляд перемещается на терапевта, гудение холодильника всё равно слышно.

Она изучает выражение лица терапевта. Или его отсутствие. Неужели всё, что скажет Эллен, снова окажется недостаточным? Терапевт спрашивает об истории их брака.

Эллен говорит охотно, начиная с медового месяца в Ронде, в Андалусии, где они несколько дней прожили в парадоре — отеле на краю глубокого ущелья, рассекающего город. Она хорошо это помнит: как они были поглощены друг другом, как чудесно он входил в неё — Эндрю сзади, грудь к спине, щека к прохладному стеклу, взгляд вниз, в бездну. Потом они шли по улице, лёгкие, в белой свободной одежде. Пили ледяное белое вино со вкусом горьких минералов андалусийских холмов; кожа словно сияла. Не нужно было ничего, кроме летнего вечера, кожи и друг друга. О сексе она терапевту, впрочем, не рассказывает, эту часть вспоминает молча. Зато во всех подробностях описывает последовавшую потом прогулку вдоль ущелья, посреди местного религиозного праздника: улицы, забитые процессией людей в белом, флаги, поднятые высоко над головами...

— Хорошо. А теперь расскажите побольше о себе, о ваших прежних отношениях, до брака.

— Нет, — говорит она решительно. — Я хочу говорить об Эндрю.

Терапевт молчит. Только глаза её блестят на градус-другой ярче.

Эллен взвешивает варианты: хочется рассказать либо о романе Эндрю в Исландии несколько лет назад, либо о новом приглашении в Рейкьявик. Или лучше проверить свою теорию, что она попросту по складу характера не годится для жизни с кем бы то ни было? Что нет ни сил, ни эмоционального ресурса на долгие отношения?

— Вначале он пытался меня обусловить, натренировать: чтобы я его понимала, чтобы впустила... — Эллен бросает взгляд на настенные часы. Двадцать восемь минут сеанса ещё остаётся. Она пересматривает решение. Поездка в Исландию — тема куда более срочная.

Она обрывает фразу и рассказывает о приглашении.

— Может быть, Эндрю хочет закончить брак, может быть, это его последний жестокий жест. — Какая абсурдная симметрия — пригласить её снова туда, думает она; какая же у Эндрю толстая кожа, если он не понимает, какие ассоциации вызывает у неё этот город, этот отель. — Или, может быть, он рассчитывает на прими...

— Конец или примирение. Два очень разных исхода. Как бы вы отреагировали в каждом случае? — На мгновение терапевт смотрит мимо Эллен, будто видит что-то за окном, потом снова встречается с ней взглядом.

Сеанс кажется Эллен хаотичным. Терапевту стоило бы перестать её перебивать или выстраивать разговор эффективнее. Разгон — вот что нужно Эллен, чтобы её притянуло к истине. По-своему, в своём темпе.

— Есть ли в нынешнем положении равновесие, утешение в статус-кво, даже если дела на самом деле не идут? — продолжает терапевт, не дождавшись ответа. — Есть ли в том, как всё обстоит сейчас, что-то, что вам хотелось бы сохранить? — Эллен по-прежнему молчит. — Как бы вы себя чувствовали, если бы нынешние условия вдруг радикально изменились?

— Давайте лучше вернёмся к причинам, по которым мы с Эндрю оказались там, где оказались. Возможно, дело в многолетней взаимной профессиональной ревности. Если сейчас вспомнить...

Терапевт мельком морщится. Лучше быть конкретнее, понимает Эллен, вспомнить события из жизни. Терапевт наверняка ждёт конкретики, примеров, хочет проверить обобщения Эллен на реальном опыте. И ещё она хочет, чтобы Эллен давала названия эмоциям. Но Эллен хочет сама распознавать абстрактные узоры истины, причины и следствия, и не хочет давать терапевту возможности делать выводы за неё. К тому же она не знает, что чувствует. И что почувствовала бы в случайных гипотетических ситуациях. Её отклики не попадают в область ни одного из известных ей существительных, обозначающих чувства.

— Вам невозможно угодить, — прерывается Эллен.

— Вы всегда сосредоточены на том, чтобы угождать? — мгновенно отзывается терапевт.

— Я не стану вам угождать, отвечая на этот вопрос.

Терапевт лукаво улыбается. Стальные глаза не уступают ни на дюйм.

И всё же Эллен старается усерднее.

— Давайте я расскажу вам о своём детстве, — говорит она, будто отвечая на вопрос, заданный карикатурным терапевтом, не той женщиной, что сидит напротив. Она рассказывает о годах в школе-интернате, с пяти лет. Об отчуждённости, о том, как тосковала по родителям. О сестре, которая училась в другой частной школе, а теперь живёт совсем другой жизнью: художница и преподаватель искусства в Роттердаме, счастливо замужем за голландцем, двое шумных детей. Упоминает частную школу, где учился Эндрю, — одну из самых престижных. Рассказывает о студенческих днях в Бристоле. Эндрю — студент инженерного факультета, худощавый, но привлекательный, с чёрными глазами, где-то между ботаником и сексуально неотразимым мужчиной, несмотря на неуклюжесть. Она сама — на юридическом. Популярная среди однокурсников, и куда более общительная. Как же так вышло, вслух недоумевает Эллен, что она постепенно становилась всё жёстче, полузамёрзшей, закрытой, а обаяние Эндрю развивалось и расцветало? После того разочарования в UCL обаяние не только обеспечило ему профессиональный успех, но и добыло по меньшей мере одну любовницу. Он развился поздно. Она рано достигла пика. Теперь — пустая оболочка.

Терапевт подаётся вперёд, чуть приподнимает подбородок. Потом зрачки незаметно (как ей кажется) стреляют вверх, к настенным часам.

— Наше время почти истекло. В следующий раз поговорим об этом вашем представлении о себе как о лишённой содержания. И о том, что может случиться на выходных. О Рейкьявике: держите ставни открытыми. Постарайтесь не слишком закрываться.

Что это за совет такой? Наверняка это часть метода — всегда давать меньше, чем хочется получить, думает Эллен, держать тебя голодной. Изрекать загадочные вещи, звучащие глубоко. Может, всё, что нужно, чтобы зарабатывать психотерапией, — это такие невероятно голубые глаза. Властные и обескураживающие. Проницательные и непроницаемые.

Не похоже, чтобы эти сеансы ей что-то давали, думает Эллен, выходя. Вряд ли она придёт снова.

...

Ссылка на продолжение в паблике

Из сборника Mad Honey, S.J. Naudé. Перевод: Лавка на задворках книг.