Безмятежность

Пыль танцевала в лучах заходящего солнца, пробивавшихся сквозь грязное окно его спальни. Егор Линч не видел этого призрачного балета. Он сидел, забившись в угол, где сходились две самые холодные стены, поджав колени к подбородку. Его пальцы, белые от напряжения, впивались в волосы, тянули их, пытаясь физической болью заглушить ад, бушевавший внутри. Воздух был густым и спертым, им было тяжело дышать, будто легкие наполнялись не кислородом, а свинцовой стружкой отчаяния.

— Я так больше не могу… — его шепот был слышен только ему, хриплый и разбитый. — Ничего не получается… Всё рушится… Пусть хоть кто-нибудь… хоть кто-нибудь поможет.

Слезы, горячие и соленые, текли по его щекам, оставляя на коже мокрые, холодные дорожки. Сердце колотилось в груди, как птица, попавшая в капкан. Паническая атака сжимала его горло стальным обручем. Мир расплывался, теряя очертания.

И тогда в этом хаусе из страха и боли родилась тень. Она не пришла извне — она поднялась из самых глубин его разума, холодная и плотная, как вода в глубинах океана. Перед его мысленным взором возник образ. Не отражение в зеркале, а его изнанка — Глинч. Тот же овал лица, те же веснушки, но глаза — два бездонных черных омута, лишенные всякой теплоты. Улыбка, лишенная радости, обещающая лишь покой небытия.

— Я здесь, — прозвучал голос, не звучавший в ушах, а возникший прямо в сознании, бархатный и безразличный. — Дай мне управление. Я всё исправлю. Я сделаю так, что боль уйдет.

В тот миг полного краха, когда собственное «я» стало невыносимой пыткой, Егор не думал о рисках. Он думал только о спасении. О том, чтобы хоть на секунду перестать быть собой.

— Бери… — простонал он, отпуская последнюю нить. — Но только… защити их…

Он почувствовал, как нечто холодное и могучее разливается по его венам, вытесняя его волю, его страх, его «я». Сознание Егора сжалось в крошечную точку и провалилось в бездну. Последним, что он ощутил, была чужая улыбка на своих губах.

Он не знал, сколько пролежал в небытии. Возвращение было мягким, как всплытие со дна темного озера. Сначала он почувствовал легкую усталость, приятную расслабленность, будто после долгого, глубокого сна. Не было больше паники, не было сжимающего грудь ужаса. Был лишь покой.

Медленно открыл глаза.

Он стоял не в комнате, а на пороге подвала. Холодный, сырой воздух ударил в нос, пахнущий плесенью, пылью и чем-то еще… сладковатым и тошнотворным.

Егор сделал шаг вперед, и его босые ноги ступили на липкий от сырости бетон. Он щурился, пытаясь разглядеть что-то в полумраке.

И тогда он их увидел.

В луче света от лампочки на потолке, сидели три фигуры прислонившиеся к стене, обнявшие друг друга.

Джон. Его лучший друг, с которым они делили все радости и горести уже несколько лет. Теперь его лицо было покрыто синяками и ссадинами, губа распухла и разорвана. Его некогда сильные, уверенные руки были прижаты к груди, пальцы неестественно вывернуты.

Лили. Его старшая сестра, заменившая ему мать. Ее волосы, всегда уложенные с такой любовью, были спутаны и слиплись. На ее тонкой шее красовался страшный фиолетовый отпечаток, похожий на след от пальцев. Она обнимала…

Лукаса. Его племянник. Такой храбрый мальчик, чьи глаза всегда сияли озорным огоньком, теперь смотрели в одну точку, стеклянные и пустые. Он был ужасающе худ, щеки впали, кожа приобрела землистый оттенок.

Они не были трупами. Они были живы. И в этом был весь ужас. Они дышали, они смотрели на него, и в их взглядах не было ни упрека, ни злобы. Только животный, леденящий душу ужас. Ужас, обращенный на него.

Крик, который вырвался из груди Егора, не был человеческим. Это был вопль разрываемой на части души, звук абсолютной, окончательной потери.

— Нет! — он рухнул на колени, его тело затряслось в истерике. — Что ты сделал?! Джон! Лили! Лукас!

Он пополз к ним, но они, как один, съежились, забились в угол, и Лили прикрыла собой сына, зажмурившись.

— Нет… нет, пожалуйста, это я… это Егор… — рыдал он, протягивая к ним дрожащие руки.

Из темноты, из его собственного рта, прозвучал спокойный, разумный голос Глинча.

— Ты сказал: защити их. Я защитил. Внешний мир — источник боли, предательства и хаоса. Я изолировал их. Обеспечил полную безопасность. Но они… они пытались сопротивляться. Звать на помощь. Друг твой пытался силой вывести их отсюда. Сестра умоляла, угрожала. Они стали угрозой твоему покою. Моей миссии. Их следовало… усмирить.

Каждое слово было ледяным иглой, вонзавшейся в мозг. «Защити». «Усмирить». Егор смотрел на синяки на лице Джона, на следы пальцев на шее Лили, на пустой взгляд Лукаса. Его собственная рука поднялась перед его лицом. Он смотрел на нее, на эту руку, которая нанесла эти раны, и его вырвало. Он давился, рыдая, чувствуя, как по его пальцам стекает желчь — единственное, что осталось внутри.

— Как же… — он задыхался, — как же я теперь буду жить?.. С этим… С тем, что я… что мы…

Голос Глинча прозвучал в его голове с убийственной, бесстрастной логикой.

— А зачем тебе жизнь? Ты хотел избавления от боли. Я могу дать его. Окончательное.

Взгляд Егора, затуманенный слезами, упал на пол. Возле ослабевшей руки Джона лежал тяжелый, стальной револьвер. Блестящий, холодный, идеальный инструмент. Джон, наверное, принес его для защиты. От него. От Глинча.

Егор перестал дышать. Рыдания стихли. Внутри воцарилась та самая, желанная ранее, мертвая тишина. Он смотрел на револьвер, и в этой тишине ответ был очевиден.

Он медленно, словно во сне, протянул руку. Его пальцы коснулись шершавой, холодной рукояти. Вес оружия был удивительно успокаивающим. В нем была тяжелая, неоспоримая правда.

Он поднял револьвер. Последнее, что он увидел, прежде чем дуло коснулось его виска, — это глаза сестры. В них, сквозь туман ужаса, на миг проступило нечто иное. Понимание. И бесконечная, пронзительная жалость.

Палец нашел спусковой крючок.