Безмолвное сердце - глава I
°.♠️｡.`🥀.𝓥𝓲𝓿𝓲𝓮𝓷𝓷𝓮.🎭´.｡🃏.°Назойливый июньский зной тяжело стоял над деревней. В кронах густой листвы лениво перекликались птицы, а ветерок едва шевелил сухую некошеную траву.
В обеденную пору грехом считалось в поле спину гнуть. Старики говорили: не дай Боже наткнешься на Полудницу. Тех еще плутовок, бродящих меж колосьев в белоснежных рубахах, карауля ослушившихся обета крестьян. Оттого и деревня вся замирала, затворяя ставни от палящего светила.
Лишь один паренек, не боясь ни гнева родительского, ни нечисти, рассекал себе путь алой подпоясанной рубахой. Длинная, густая белокурая коса так и била по крепким кузнецким плечам. Кожа на руках и лице была загорелая, пестрила яркими веснушками, а щеки пылали живым румянцем.
– Не поймать тебе меня, Полудница! – звонко выкрикивал он, отчего голос резво разлетался по полю.
Он смеялся, бежал, задыхаясь от жары и собственной прыти.
Вдали, на небольшом пригорке, показалась местная деревенская церквушка. Приземистая, срубленная из вековых сосен, почерневших от унылых осенних дождей. На крыше возвышалась деревянная луковка, крытая серебристым лемехом, что отливалась в ярких лучах солнца.
За невысоким тыном у отца Михаила, как и всякий год, вовсю налилась соком крупная, сладкая черешня.
Парень быстро перемахнул через ограду и остановился у тоненького дерева, ветви которого гнулись под тяжестью ягод. Рвал он жадно и быстро, набирая целую гроздь, попутно оглядываясь не было ли батюшки рядом.
Больно довольный своим очередным уловом, он уже собирался тихо прошмыгнуть к калитке, как вдруг остановился.
В тени раскидистой белоствольной березы, он заметил небольшой силуэт.
Белокурый застыл, едва не выронив ягоды.
Всех в деревне знал до последнего младенца, а этого диковинного мальчишку видел впервые.
Непривычно бледный и худой, с темной копной волос, спадавших на тонкие плечи. Сидел он на траве и поджав ноги, держал на коленях огромную книгу в кожаном переплете. Одет был в длинную, почти до самых пят, темную рубаху, подпоясанную простой веревкой.
“Монашек что ли?” – мимолетно промелькнуло в мыслях.
Не смог мальчуган укрыть своего любопытства. Спрятав горсть с черешней за спиной, он осторожно двинулся вглубь сада, слегка щурясь от палящего солнца.
Когда он подошёл ближе, иссушенная зноем трава предательски зашуршала и хрустнула под ногами.
Мальчишка тотчас вздрогнул и поднял голову. Он настороженно осмотрел его с ног до головы. Темные ресницы недоумевающе хлопали, глядя на стоящего перед ним гостя в алой расписной рубахе.
– Привет, — белокурый дружелюбно улыбнулся, чуть склонив голову набок, отчего тяжелая коса съехала с плеча.
Он все выжидал ответа, но ничего не услышал. Тот молчал, словно язык проглотил, да и с места не сдвинулся.
— Я тебя раньше не видел. Ты тут при церкви живешь?
Мальчик лишь молча и медленно кивнул, так и не сводя с него глаз.
– Местный, значит...а чего молчишь то? – белокурый сделал осторожный шаг и присел на корточки. Любопытство в нем явно пересилило всякую осторожность, да и больно хрупко выглядел этот “монашек”. — Ты не бойся, я не тать какой лесной. В обиду просто так не дам.
Но ответа он так и не получил. Тот все также хлопал глазами, слегка отодвинувшись и подтянув книгу ближе к себе.
— Я Коля, кузнеца местного сын. А тебя как звать? — преодолевая накопившуюся неловкость, продолжал расспрашивать он.
Незнакомец так и не разжал своих губ, только опустил взгляд на разворот книги. Страницы вдруг зашелестели, а затем остановились на середине. Его тонкий палец проскользнул по пожелтевшему пергаменту и остановился там, где среди плотного церковного текста красовалась большая красная буква, выписанная алыми витиеватыми узорами.
Коля тотчас нахмурился, пытаясь разобрать мудреный знак. Буквы он знал плохо, да и отец говорил, что в кузне грамота не нужна.
– Это…“Ф”, да? — неуверенно выговорил он.
Мальчик радостно кивнул, после чего передвинул палец на последующие “Е”,”Д” и “Я”.
– Ф-е-д-я…Федя? – собрав буквы воедино, проговорил белокурый. – Ух ты, имя твое?
Темноволосый с тихой радостью снова кивнул. Глаза его заметно оживились.
– Красивое имя. А чего сам не скажешь? Голос сорвал, иль обет тебе какой суровый наложили?
Федя, в ответ, приложил указательный палец к своим губам, а затем качнул головой из стороны в сторону.
Коля тотчас осекся. Улыбка вмиг сползла с его лица и он вдруг почувствовал как стыд заливает щеки.
– Совсем немой? – тихо спросил он.
Федор кивнул и, наоборот, расплылся в доброй улыбке, отчего Коле стало совсем неловко.
– Прости, не знал я…
Тут он вдруг вспомнил, что в левой ладони все еще лежала целая горсть украденной черешни. Уши его вспыхнули еще пущим густым багрянцем, почти в цвет рубахи. Сам он виновато потупился, разглядывая свои лапти, перепачканные в придорожной пыли. Наверняка ведь достанется мальчишке, что не уследил за ягодами.
Неловко переминаясь, он протянул Феде ладонь. Тот посмотрел на ягоды, затем на усыпанное веснушками лицо Миколки и в его глазах отразилось тихое, почти искреннее удивление.
– Я это… – виновато пробормотал он, не смея поднять взгляд. – С утра в кузне у горна стоял, отец продыху совсем не давал. Поесть так и не успел, а тут такая черешня славная…Извини, небось не благословлено было рвать.
Федя чуть нахмурился и сначала строго покачал головой, но быстро смягчился. Он вновь улыбнулся. Легонько коснувшись своими пальцами его теплой ладони, он слегка оттолкнул ее обратно, мол: “Забирай, ничего страшного”.
Коля поднял глаза.
— Правда?... — выдохнул он.
Федя кивнул.
Затем он бережно закрыл свою тяжелую книгу. Николай завороженно наблюдал за тем, как тот перекрестился и, одарив обложку нежным поцелуем, поднялся с травы.
Мальчишка был непривычно худым. Темная длинная рубаха обрисовывала его острые и тонкие плечи. Он сделал пару шагов в сторону церкви и обернулся, глядя прямо на Колю выжидающим взглядом.
– Чего? — не понял тот, все еще сидя под березкой.
Федор все терпеливо и спокойно смотрел на него, после чего указал в сторону церкви.
– А…– протянул он, вскакивая на ноги. – С собой зовешь?
Мальчишка снова кивнул и зашагал вперед. Коля послушно двинулся следом, стараясь не издавать лишних звуков.
Обычно Миколка голосил во всю, а как резвился, так вся деревня слыхала его звонкий смех. А тут у него и слова в горле застряли. Федька даже ступал как то по особенному, тихо и совсем бесшумно.
Коля вдруг осознал, что впервые вслушивался в шелест травы и берёзок.
Старая дверь церквушки легко поддалась и нотки древнего дерева с ладаном приятно ударили в нос. После слепящего зноя здесь царила прохладная синева. Где-то высоко под потолком, через волоковое окно, пробивался единственный луч света, падающий на икону Богоматери.
Коля огляделся по сторонам. Бывал он здесь прежде и не раз, однако лишь сейчас, в этой благоговейной тишине, разглядел церквушку во всей красе.
Федя подвел его к плетеной корзине, прикрытой белоснежным льняным платком. Бережно откинув край, мальчишка достал маленькие просфоры и протянул их Коле.
— Это мне? — удивился он, на что получил утвердительный кивок.
Белокурый уже было радостно потянулся, но Федя мягко, едва касаясь, перехватил его запястье. Рукой он указал на икону Спасителя в центре. Его жест был прост и ясен: сначала Бог, потом хлеб.
Коля вспыхнул от стыда, осознав свою оплошность. Он тотчас размашисто перекрестился, отвесив поясной поклон. Федя удовлетворительно кивнул, после чего аккуратно вложил две просфорки в мозолистую ладонь.
– Спасибо, – тихо прошептал белокурый.
В ответ Федя лишь расплылся в очередной безмолвной улыбке.
Пока Коля, стараясь не крошить, жадно уплетал просфорки, Федя решил не стоять без дела.
Его взгляд внимательно скользнул по храму и задержался на подсвечнике. Несколько свечей размякли от луча проникшего солнца и опасно покосились.
Он подошел и бережно выровнял каждую из них. Затем достал из кармана чистую тряпицу и стер капли воска. Прикосновения его были настолько мягки и трепетны, будто он и являлся главной свечой этой маленькой приземистой церквушки. В лице его не было ни тени той надменности или той дерзости, что Коля видал на улицах. Одна лишь Божья и тихая благодать, что незримо сочилась сквозь карие глаза.
Сглотнув последний кусочек, Коля не удержал собственного любопытства.
– А отец Михаил…он тебе кем приходится? – белокурый слегка замялся, подбирая слова. – Тятька ли родной? Уж больно вы разные…Да и седой он уж какой.
Федя обернулся.
Свет от лампадки дрогнул и отразился в его глазах. Улыбка медленно сползла с лица и опустив голову, он указал на икону Божьей Матери. Потом аккуратно приложил руки к сердцу и покачал головой.
– Сирота? – осторожно догадался Коля.
Мальчик кивнул. Затем, подумав, указал на альтарь и сделал движение руками, словно качает младенца на руках. После этого он крепко прижал ладони к груди и поднял взгляд на Колю.
– Приемыш его…— проговорил тот, поражаясь, как ему, без единого слова, удалось все понять. — Выходит, батюшка тебя прибрал?
Федя лучезарно улыбнулся и часто закивал, отчего темные пряди спали на лицо. Лицо его светилось такой благодатью, что Коля понял: Федя ни в коем разе не жалел о таком доме.
– Вот оно как… – белокурый озадаченно почесал затылок. – А отчего на улицы не выходишь? Не с кем?
Темноволосый снова склонил голову и робко кивнул.
Сердце у Кольки еще болезненнее сжалось. Видать совсем ему одиноко тут, да никому дела нет. Все это время рядом жил мальчишка и все один-одинешенек.
– Будем исправлять, значит! – твердо заголосил Миколка, отчего звонкий голос слегка отозвался под сводами храма. – Как тять с кузни отпустит сходим к ручью! Такая водица там прозрачная, чудеса просто!
Федя замер, прижав руки к груди. В его темных глазах вновь разыгралось растерянное, робкое замешательство. Он и не знал как вести себя с “внешними” ребятами, пахнущими пшеницей, ветрами, дымом костров. Мир за оградой казался ему чуждым и чрезмерно шумным.
– Ты же не станешь против? Не прогонишь?
Федя быстро быстро закивал головой, мол “Нет, нет, не прогоню”. Его лицо осветилось такой детской радостью, что Коля невольно улыбнулся в ответ.
– Ну бывай тогда, Федька! Жди, обязательно зайду!
Коля выскочил с церквушки на знойное солнце, жмурясь и вдыхая тяжелый воздух. Во рту всё ещё чувствовался сладкий привкус просфоры, а в душе разливалась приятная тишина вынесенная с того самого приземистого храма.
А Федор ещё долго зачарованно стоял на одном месте, хлопая глазами. Луч солнца падал на его темные пряди волос, а сердце как-то радостно трепетало. Он осторожно прижал руки к груди, пытаясь удержать в себе нахлынувшие, спустя годы одиночества, чувства.
Оказалось, что для того, чтобы быть услышанным, не надобились ни красноречивые, ни громкие слова. Не надобились споры и аргументы. Лишь теплое присутствие рядом человека, способного услышать даже то, что безмолвно.