Бездушная

Неведение - это чувство, выглядящее как бездонная яма, в которую мы падаем всю свою сознательную жизнь. Иногда некоторым хватает сил зацепиться за какой-нибудь выступ, поймать веревку, найти последний шанс на осознание того, что будет впереди, но те кому не суждено разгадать разрывающие их тайны, вынуждены падать всё ниже и ниже, пока тьма не пропитает душу насквозь.

Королевство Нихонго, ушитое зеленой травой и бескрайними полями, разрастающимися замками и нарастающей армией из многочисленных войск и разношёрстных групп авантюристов, всё это никаким боком ни на единую долю не касалось дома Ульхтрейн, где хранился великий секрет могущества грехов.

А отец семьи, Сэцуко Ульхтрейн являлся одним из последних носителей греха первого поколения, статный мужчина без единых нюансов в своей силе и внешности. Однако даже столь идеальный образ может быть гораздо более запятнан, чем души обычных версов, что благополучно и отразилось на его не скромной дочери, Акасаки.

- Отец… Отееец! Сэцуко! – Выкрикнула девушка, выбивая всю свою ненависть на двери, которая разделяла один маленький кабинет от всех жильцов, находящихся в этом поместье. – Выходи давай, все уже ждут за обеденным столом, только тебя и нету… Отец! – Вновь раскричалась Акасаки, пока дверь перед её носом не стала осторожно открываться.

Вышедший мужчина молча, даже слегка шмыгнув носом, обратил внимание на вмятины, оставленные на двери, оставшиеся после бедствия в виде его дочери. – Знаешь дорогая моя, если ты будешь каждый раз ломать дверь, что ведет в мой кабинет, я буду вынужден отправить тебя подальше от этого дома, к примеру, в лес или в горы, там живут такие же дикие звери… - В голосе его чувствовалась надменность, но позже взглянув прямо в глаза, можно было понять, что кроме холода в них не было ничего.

- Ты не выходишь на обед, тебя звала мама! Хватит уже каждый день закрываться в своём кабинете… – Поучительным тоном высказывала Акасаки, но видя безразличный взгляд своего отца, что буквально стоял над ней, тут же замолчала, понимая всю слабость своего положения и равнодушие господина Сэцуко.

Акасаки являлась обычной девушкой, примечательной разве что своими дерзкими, а иногда и плавными поступками, которые были неотъемлемой частью её характера. Она искренне не любила отца за его отношение к ней и всегда пыталась понять, правда ли она считается одной из рода Ульхтрейн, правда ли она является членом этой семьи. И когда эти сомнения становились более явными, приходила другая сторона одной медали.

Прекрасная и элегантная женщина Сакума, что являлась непосредственно матерью девушки. Они были так похожи друг на друга, как две капли воды. Персиковые реки, разлитые в цвете их локонов, столь рьяно цепляли взгляды, что было попросту невозможно оторвать от них глаз, а идентичный курносый образ становился прекрасной вишенкой этой бесподобной красоты. Только лишь глаза Акасаки, излитые в тёмной склере, и красная радужка почти рубиновой огранки, были неприятным и одновременно запоминающимся наследием её отца.

Стол уже был накрыт, а прекрасные блюда распускали благоухающий аромат по всему залу, приглашая семейство Ульхтрейн на долгожданный обед. И хотя Акасаки чувствовала холод, исходящий из характера своего родного отца, она неоднократно замечала, как он перед тем, как начать трапезу, обязательно первым делом усаживал своих дорогих женщин, выслушивал каждое слово, не перебивая мысли собеседников, и был утонченным в своих элегантных манерах.

- Твоя метка… - Осторожно сказал Сэцуко, обращая внимание на лицо своей любимой. На её лице медленно и очень не заметно стирался тёмный рисунок в виде маленькой капли крови. – Нужно будет обязательно наложить её снова. – Забеспокоился мужчина, вызывая у своей дочери искренний интерес, ведь никогда прежде она не видела своего отца столь более эмоциональным, чем сейчас.

- Что это за метка? – Тут же поинтересовалась Акасаки, слегка опираясь руками на стол и внимательно всматривалась в лоб своей матери, где за волосами была еле видна маленькая капля, тускнеющая на глазах.

- Акасаки.. Не волнуйся. Это подарок от твоего отца. Он делает меня чуточку сильнее… - Сакума старалась подобрать слова, однако её дочь была более проницательна, чем ей казалось на первый взгляд.

- Мам, с тобой что-то случилось… Что-то болит? – Слегка привстала девушка из-за стола, посматривая на свою мать ровно столько же, сколько и на отца. – Что… Что здесь происходит?! – Возмутилась Акасаки смиренным молчанием своих родных.

Над столом нависло напряжение, неловкое молчание портило вкус еды, а недосказанность превращала её запах в отвратительное зловоние и череду мыслей, переплетающихся в голове у Акасаки. Она только и думала: “Как же такой прекрасный обед мог резко превратиться в эту отвратную атмосферу?” “Что происходит с матерью и почему… - Почему мне никто никогда ничего не рассказывает? Мне надоело жить в неведении. Я чувствую себя куклой, запертой в кукольном домике!

- Вы закончили свои бессмысленные потуги, молодая леди? – Спрашивал её отец, видя в крикливой девушке лишь обычного ребенка, что не может справиться даже с такими простыми эмоциями, как гнев.

А мать, что грезила о лучшей и прекрасной жизни для всей своей семьи, опираясь на стол, чтобы подняться и успокоить напряжение между отцом и дочерью, неожиданно упала на пол. Сэцуко незамедлительно подошёл к ней, осторжно приподнимая за плечи. И когда Акасаки только-только собиралась подойти, мужчина тут же спровадил её своей зловещей и медленной речью.

- Иди в комнату Акасаки. Здесь тебе не на что смотреть, и советую тебе подумать о том, как лучше сдерживать себя при таких неоднозначных ситуациях.

- Но ма…

Мужчина тут же подтянулся к лицу своей дочери и болезненно ударил её по щеке, что та, опираясь об стол, согнулась от боли и слёз, от ненависти, которую она держала внутри. – Вставай… - Высоким тоном произнёс мужчина, пока Акасаки сидела в его ногах. – Вставай. Сейчас же или тебе будет ещё больнее.

- Что… что случилось с матерью… - Хотела она договорить, как рука мужчины вновь поднялась в воздух, но на этот раз он ничего не сделал, лишь молча смотрел на дочь, которая уже съеживалась в ожидании нового удара.

Слёзы её являлись россыпью отчаяния. Она не могла прекратить их поток, не могла сдержаться и от этого продолжала плакать снова и снова. – Прекрати… - Без доли сожаления говорил Сэцуко, видя свою ослабевшую дочь, заплаканную и слабую. – Слёзы – это тоже ничтожная эмоция, сентиментальная и слабая… Она делает тебя мягче, делает хрупким и заставляет рушить самого себя… - Мужчина остановился, взглянув на уже почти угаснувшую метку Сакумы и вновь посмотрев на дочь, продолжил с ещё большим рвением. – Иди в свою комнату и не выходи оттуда, пока я тебе не скажу. Ты меня поняла?!

- Да… Господин Сэцуко… - Отвечала запуганная и заплаканная девушка, возвращаясь обратно в свои покои, находящиеся рядом с отцовским кабинетом, куда медленно направлялся сам Сэцуко со своей еле вдыхающей воздух женой.

Сакума бормотала что-то в слух, а её ладонь, как разбитый шлейф песочных часов, угасала секунда за секундой, забирая жизнь. – Ничего… Сейчас мы всё исправим. – Говорил мужчина, возвращая метку, прячущуюся за её чёлкой, и рука чудесным образом словно восстанавливалась обратно без каких либо повреждений. – Сакума, ты как? – Спрашивал мужчина, слегка поправляя чёлку у той, что вот-вот недавно холодела прямо на глазах.

Дыхание её было прерывисто и тут же быстро возвращалось в норму, но на лице женщины явно можно было заметить настоящее неодобрение. – Мне кажется, ты должен всё рассказать Акасаки… - Первое, что сказала Сакума, только-только приоткрывая свои глаза. – Она имеет право знать об этом, милый. Нельзя это вечно скрывать от неё… - С тяжестью в голосе повторялась женщина, приглушая свои слова осторожным шёпотом. - …Ты возродил меня из мёртвых, но это не правильно. – Каждое слово Сакумы взывало к мужчине. Он был лишён эмоций, однако одна слеза всё же скользила по его щеке, болезненно обжигая кожу.

- Милая моя Сакума… - Горько сказал мужчина, стирая одну единственную слезу со своей щеки, и тут же, огрубев в лице, продолжил. – Я ничего ей не скажу. Она должна знать только то, что ей должно. Она должна стать кремнием, который невозможно будет сломать. И когда я передам ей силу, то обязательно раскрою правду. – На этот раз голос Сэцуко был холоден, но и дрожь в отскакивающих буквах трескала все ледяные слова, бесконтрольно ломая его концентрацию.

Сакума, как прежде, встала на ноги. Рука полностью восстановилась, а тело, ожившее вновь, осталось, как прежде, прекрасным. Она скользила ладонью по оконным рамам, смотрела на ночную вуаль, такую же чёрную, как и неведение, которым Сэцуко вечно кормил свою дочь. И когда женщина вновь повернулась на своего мужа, её глаза опустились ниц. – Это чудо… - Мимолетно посмотрела она на ладонь. – Но оно не вечно… - Договаривала Сакума, взглянув в заостренные глаза мужчины, что не мог сказать ни единого слова. – Ты ударил её?

Мужчина повернулся к ней боком, не собираясь встречаться взглядом. В одном лишь его поведении можно было прочитать ответ, однако на этот раз он всё же не стал отмалчиваться. – Я преподал ей урок. Она будет вынуждена унаследовать грех гордыни и…

- И ты считаешь, что только из-за этого ты должен бить мою дочь?! Прости… Нашу дочь… - Обозлилась Сакума, слегка подтянувшись к своему супругу, но тот даже не повернулся. Всё так же смотрел в стену гордо, без доли сомнения в своих методах. – Ты пойми Сэцуко, она молодая девушка, нежная и хрупкая, и ей нужны оба родителя… - Тихонько высказалась женщина, медленно выходя из кабинета, оставляя отца дома Ульхтрейн на едине с собой.

Акасаки, что в этот момент лишь прижималась красной щекой к своей подушке, безнадежно плакала. – Я не могу называть его отцом… Это не правильно... – Слёзы таяли под руками девушки, словно лёд растворялся в жарком пламени ненависти, пока вся эта аллегория резко не исчезла под нежным поцелуем её матери.

- Моя дорогая душенька, не плачь, всё будет хорошо. – Улыбалась Сакума своей дочери, пока та крепко не прижалась к её груди. Слёзы стали вновь проливаться на укрытые в одеяле ноги, а всхлипывающие звуки тут же заполонили всю комнату. – Ну-ну.. Всё хорошо. Акасаки, ты у меня сильная, твой отец, он… Он не хотел. Да он бывает слегка… Даже легче будет сказать, сильно, озабочен сдерживанием эмоций, но поверь, он делает это только ради тебя.

- Мам… Расскажи, что это за печать. Я хочу знать хоть что-нибудь, мне кажется, что от меня скрывают абсолютно всё и это гложет.. – Акасаки говорила уже более спокойно, хоть она и не могла контролировать эмоции, так же хорошо, как это делал её отец, но поразительно быстро приходила в норму после тяжелых эмоциональных ран.

- Эээ… - Сакума замешкалась, она не знала, что ответить. Она могла рассказать абсолютно всё, но в тоже время понимала, что сердце Акасаки ещё не способно пережить утрату того, кто уже давно мёртв. – Эта метка помогает мне лучше уснуть. В последнее время меня беспокоят очень страшные сны…

- Какие-же? – Поинтересовалась Акасаки, приблизившись к матери ещё ближе.

Сакума посмотрела на её лицо, и в тот момент все мысли были забиты лишь одним: “Как же красиво выглядит моя дочь” Она могла заплакать в любой момент, но была сильнее своих собственных эмоций, она сдерживала их ради дочери и, нежно улыбаясь, продолжила свою мысль уже в словах. – Снился покров тёмной ночи, где даже звёзды исчезли с неба, а в одном из именных домов…

Акасаки шла под тенями, расплывающимися в коридорах. Она слышала в ночи громкие удары, исходящие из кабинета отца, болезненные завывания, жгучие и истерзанные крики. Не сразу понимая, что происходит, ей уже хотелось убежать, не слышать ничего более связанное со своим отцом. Но встретившись лицом к лицу с тем самым неведением, что вечно сковывало её на месте, Акасаки взглянула в крохотную щель замка, отворяющую ей нечто невообразимое.

Сэцуко Ульхтрейн тяжело дышал, оборачивая пот с лица по всем своим волосам. Тревога по всему его телу была заметна даже из дверного замка, а ненависть и злоба, оборачивающаяся в яростных глазах, показывала его совершенно в другом свете. Он выглядел не просто злым, он был чем-то очень сильно взбешён и пристально смотрел в сторону.

- Если ты здесь, то, думаю, ты всё знаешь… - Говорил Сэцуко, не отводя глаз от того, кого Акасаки попросту не могла увидеть. Она лишь затаила дыхание, вжалась руками в губы и смиренно смотрела.

- Сила воскрешения - это страшный проступок даже для тебя, Сэцуко. – Голос неизвестного был столь тонким, что, казалось, и вовсе не был слышен. Он был произнесен всего раз, а в памяти исчезал бесконечно быстро.

Сэцуко вновь изменился в лице. Возможно, он хотел улыбнуться, но тут же осознал, что попросту не умеет этого делать. Иногда он хотел пролить слезу, но они, как иссохший ручей, растворялись словно в пустынном ветре красного Лоука. И когда его лицо окаменело, также, как и всегда, он вытянул из себя всю энергию, что сочилась по телу, и всего единожды моргнув, устремил свой взгляд в дверной замок.

- Ты уже готова стать грехом гордыни… - Слова отпечатались в голове юной девушки. Акасаки отбросило в сторону, а все звуки, весь свет, что был вокруг, стали смешиваться между собой. Голова раскалывалась, трескалась в невозможном количестве осколков, а кровь бурлила. Подобно магме, она жаждала вырваться. Она хотела разорвать тело, в котором находилась, пожрать весь сосуд, подобно тому, как тьма пожирает свет последней свечи.

- Что будем с ней делать? Это же дочь Сэцуко… - Голова Акасаки разрушалась в прострации. Одни лишь слова со стороны заставляли её разум хоть и немного, но функционировать. – Она не виновата в его проступке… - Слабые, еле значимые отголоски становились лишь мутнее в этом невообразимом хаосе. Пока Акасаки резко не открыла свои глаза.

Её окружало уже не поместье, в котором она потеряла своё сознание, а огромная пустошь. Не видно ни конца, ни края, лишь реки протекали к её ногам. Реки из чистой крови, ветра словно не было, воздух был сухим, а вокруг царили только руины и каменистые останки, падшие под знаменем пустоты.

- Где же я нахожусь…? - Мимолетно спросила Акасаки, вглядываясь в пейзажи угаснувшей империи. Вокруг всё заливалось кровью. Волны распыляли последние истоки этой пустоши, заливая собой весь мир. – Отец! Сэцуко! Господин Сэцуко! – Кричала она во весь голос, ещё не понимая, что всё, что ей было дорого, канула в небытие.

Девушку окружал ужас, она не верила своим глазам, а кровь лишь прибывала. Она вот-вот была по колено цепями, заматывая Акасаки в свою обитель. Кровь жаждала пожрать недостойных и искренне желала найти того, кто сможет совладать с её неимоверной силой. Ненасытная густота, сминающая тело девушки, была гораздо сильнее. Кровь вглядывалась в каждую часть её тела, разрывая и вновь сливая его, не останавливаясь ни перед чем.

Тело в реальности и в чистилище кровавой империи стало единым. Однако нигде из них не было сознания Акасаки. Она словно упала в глубокую яму и всё так же парит в бездне. Корчится от боли в поместье и тонет в кровавом переплёте судьбы… - Без эмоциональная… - Сказала она, не открывая своих глаз, а кто смотрел на неё со стороны, были в изумлении от злобы, что исходила из её тела, словно исчезала без возможности вернуться.

А чистилище крови, сковывающее девушку в своих цепях, стало слабеть на глазах, звенья становились хрупкими, а рубиновый взор девушки, что скользил по их основаниям, не просто давил своей могущественной аурой. Он заставлял примкнуть всю окровавленную суть к её ногам. – Без чувственная… - Произнесла она, вновь двигаясь по пустоши к самому центру, где стоял мраморный пьедестал, кровь склонялась и даже не думала влезать, разгоняясь в стороны от её шагов.

Настоящее тело девушки уже не дрожало, а, скорее наоборот, вселяло страх одним только своим присутствием. Она всё так же была без сознания, но паника неизвестных ей нарушителей заставила их бесцеремонно дёрнуться в присутствии наследницы рода Ульхтрейн.

- Лучше свяжем её, чтобы не дёргалась, как проснётся.

- Ты серьезно думаешь, что какие-то верёвки смогут удержать только-только рождённого греха?!

- А у тебя есть другие предложения?! Я слушаю.. – Сказал голос, слышимый сквозь сознание Акасаки. И в эту же секунду, когда его рука соприкоснулась с плечом девушки, раздался дикий и невыносимо болезненный вопль.

- Рукааа! Она-она! Она оторвала мне руку!

- …Надеюсь ты очень рад моему подарку… – Произнесла Акасаки всё так же, не открывая свои глаза. И хотя она и не видела оскалившуюся гримасы убийц, но прекрасно ощущала чувство ненависти, исходящие из них. – Да… Я чувствую, как ты злишься, но гнев - это слабость, которой очень легко управлять… - Без доли дрожи и сомнения в голосе произносила Акасаки, вынуждая незримого убийцу отправиться в след за своей никчёмной рукой так же мгновенно и бессмысленно.

И в этот момент, когда кровавые пустоши стали изливаться от переполняющего могущества, Акасаки предстала перед пьедесталом, на нём лежало существо, замотанное в бритвенных бинтах, и каждое растягивание этих лент оставляло болезненные раны на пальцах девушки. Однако ей было настолько всё равно на боль, что она вновь и вновь продолжала растягивать этот ужасный кокон. А кровь из пальцев не просто выливалась на землю. Она застывала в виде заледеневших глазниц, парящих над её мыслями.

Они наблюдали за ней. Кровь ждала, когда Акасаки ошибется, ждала, чтобы разорвать греха в клочья, но когда последняя лента была снята и её взору открылся свой собственный облик, она, буквально на секунду слегка расширив свои глаза, подала эмоцию удивления, но в то же время охладела к своей собственной душе. – Бездушная…. – Последние слова, которые отскочили от её губ, открыли её глаза уже там, где ей было суждено проснуться.

Окровавленный сгусток убийцы валялся при её ногах, а поодаль лежал и её отец, уткнувшийся в рабочий стол. Он не мог сказать ни единого слова. Его дыхание оборвалось навсегда, а жизнь перешла к новой наследнице. Окно небрежно было открыто и почти свисало своими осколками на полу, а чистый свет, исходящий из него, будто знак свыше освещал древний клинок, принадлежащий роду Ульхтрейн.

Акасаки мимолетно взглянула на эти тёмные ножны, что манили прикоснуться к величию этого оружия. – Что бы ты на это сказал… Мертвецу уже не нужно оружие, да, папочка? – Надменно спрашивал девушка, освободив лезвие наружу и взмахнув всего один раз, разрубила маленькую свечу, стоявшую на столе.

Маленький огонёк вырос, выжигая поместье стремительно быстро. Древесные стены становились топливом разрушению, а Акасаки, медленно двигаясь к выходу, совершенно не спеша упивалась в запахе тлеющего прошлого, она и сама, как весь этот огонь, становилась лишь сильнее.

Она не чувствовала абсолютно ничего. Сердце было зажато в ледяных тисках, а мысли словно в тумане растворялись в потоке горящего поместья. Она не чувствовала, пока не увидела крохотное кольцо, столь маленькое, что едва ли могло поместиться на мужской руке. – Сэцуко – Было написано на внутренней стороне кольца, а вокруг него медленно развеивался песок, так же медленно, как и одна маленькая слезинка, выходящая из глаз Акасаки.

- Ничтожество… Ты не стоил даже её ногтя… - Сказала она вслух вместе с голосом пламени, что разрывал последние кусочки дома и, направившись прочь, оставила вздымающий пепел над своим новым рождением, рождением греха гордыни.