Без выстрела.

Глава 1. Точка невозврата

Пустыня Руб-эль-Хали дышала жаром задолго до рассвета.

Чонгук лежал на животе уже восьмой час. С момента, когда первые лучи солнца позолотили барханы, и до сейчас — когда раскалённый диск завис почти в зените, превращая песок в гигантскую сковороду. Тело затекло, мышцы спины ныли от напряжения, но он научился не замечать этого много лет назад.

Рядом — винтовка с оптическим прицелом. Чёрный матовый ствол нагрелся так, что мог оставить ожог, но Чонгук предусмотрительно обмотал цевьё тканью. Опыт.

В наушнике — тишина. Помощник, местный информатор по кличке Самум, молчал уже час, и Чонгука это устраивало. Ему не нужны были разговоры. Ему нужен был чистый выстрел и возможность наконец убраться отсюда.

Вдох. Выдох. Сердце билось ровно, как метроном.

Он не думал о том, кого сегодня убьёт. Для него не было удивлением, что заказали очередную «важную шишку». Принц, шейх, министр — какая разница? Все они одинаково падают, когда пуля пробивает висок. Чонгук давно перестал видеть в целях людей. Только силуэты. Только координаты. Только звук спускового крючка и мягкий хлопок, после которого можно сворачиваться и уходить.

Сейчас он думал только о холодном душе.

Он представлял, как вернётся в свою квартиру в Абу-Даби, скинет пропахшую потом и порохом одежду, встанет под ледяные струи и будет стоять так, пока мышцы не перестанут гудеть. Потом — постель, кондиционер на полную, тишина.

Ещё пара часов. Всего пара часов.

Ему двадцать семь. Высокий, подтянутый — каждый день многочасовых засад не прошли даром, тело было сухим и жилистым, как у пустынного хищника. Широкие плечи, узкие бёдра, длинные пальцы, которые могли ласкать омегу, или мгновенно собрать снайперскую винтовку с закрытыми глазами.

Лицо — то, что омеги называли «породистым», а мужчины — «опасным». Высокий лоб, прямые тёмные брови, которые всегда чуть сведены к переносице, отчего взгляд кажется тяжёлым, пронзительным. Нос с тонкой переносицей и аккуратными ноздрями — азиатские черты, смягчённые тем, что он родился и вырос в Эмиратах. Губы — тонковатые, плотно сжатые в обычной жизни, но иногда, когда он оставался один, расслаблялись, открывая удивительную мягкость, которую никто никогда не видел.

Глаза — чёрные. Не тёмно-карие, а именно чёрные, как бездна, как нефть, которую качают где-то за горизонтом. В них никогда не читалось эмоций. Ни радости, ни гнева, ни страха. Только холодная, вымороженная пустота, которую он вырабатывал годами вместе с волей.

Волосы — чёрные, чуть длиннее, чем позволял армейский стандарт, сейчас влажные от пота и прилипшие ко лбу. На скуле — тонкий шрам, память о первой работе, когда цель оказалась ближе, чем планировалось.

Он был красивым. Очень красивым. Но красота эта была холодной, отталкивающей — как у лезвия ножа, которым можно любоваться, но страшно коснуться.

Сейчас это лезвие ждало своего часа, слившись с песком и камнями. Ещё один выстрел. Ещё один труп. Ещё один шаг к холодному душу.

Руб-эль-Хали — Пустой квартал. Самое большое песчаное пространство в мире. Здесь нет ничего, кроме песка, неба и смерти.

Чонгук лежал на гребне бархана, идеально замаскированный под тень, которую отбрасывал редкий куст тамариска. Вокруг, насколько хватало глаз, простирались волны оранжево-золотого песка, который переливался на солнце, как жидкое золото. Воздух дрожал и плавился, создавая миражи — озёра, пальмы, города, которых не существовало.

Жара была не просто жарой. Она была живым существом. Она заползала под одежду, высасывала влагу из каждой клетки, заставляла лёгкие работать, как кузнечные мехи. Чонгук давно перестал потеть — организм адаптировался, экономя воду. Только губы трескались и во рту было сухо, как в заброшенном колодце.

Где-то вдалеке, за барханами, мелькнула тень — стая птиц, ищущих воду. Чонгук проводил их взглядом. Даже птицы умнее — улетают от этого пекла. А он лежит.

В наушнике зашипело.

— Иблис, — голос Самума звучал приглушённо, с характерным акцентом. — Кортеж вышел. Будут через сорок минут. Место — то же. Фотосессия у скал.

Чонгук не ответил. Только чуть сместил винтовку, проверяя сектор обстрела.

Скалы Джахли — причудливые песчаниковые образования в двух километрах отсюда. Излюбленное место богатых туристов и местных, желающих сфотографироваться на фоне «дикой» пустыни. Сегодня там будет принц.

— Ветер восточный, — продолжил Самум. — Пыли почти нет. Видимость идеальная. Удачи.

Связь отключилась.

Чонгук посмотрел на небо. Бледно-голубое, выцветшее от солнца. Ни облачка. Ни намёка на спасение.

Он представил, как в душевую кабину ударяет холодная вода, и эта мысль согревала лучше любого одеяла.

Кортеж появился ровно через сорок минут — Чонгук засекал по внутренним часам. Три чёрных внедорожника с тонированными стёклами, один белый открытый «Мерседес» для съёмок и два джипа охраны. Они подняли тучи песка, когда остановились у подножия скал, и Чонгук поморщился — пыль оседала медленно.

Он поднёс бинокль к глазам.

Фигуры засуетились. Охрана заняла позиции (Чонгук мысленно отметил, где они встали, и усмехнулся — дилетанты, двое стояли прямо на линии огня). Фотографы разворачивали оборудование. Стилисты суетились с сумками.

Потом открылась дверь белого «Мерседеса», и Чонгук увидел его.

Нет, не лицо. Сначала — только фигуру, закутанную в лёгкие белые одежды. Головной платок скрывал черты. Принц двигался плавно, словно танцуя на песке. Даже со спины, даже под тканью угадывалась порода — та самая, которую вбивают с детства в королевских дворцах.

Чонгук прильнул к прицелу.

Он ждал.

Фотосессия длилась час. Час, который растянулся в вечность.

Принц стоял у скал, поворачивался, садился на песок, смотрел вдаль. Фотограф щёлкал затвором, как бешеный. Стилисты то и дело подбегали, поправляли складки одежды, касались волос, убирали невидимые пылинки с плеч. Иблис скрипел зубами.

Ему мешали. Всё время мешали.

Он уже трижды ловил идеальный момент — открытый затылок, чистую линию шеи, — и трижды кто-то из персонала влезал в кадр, заслоняя цель. Один раз принц повернулся лицом, но ткань платка закрывала нижнюю часть лица, оставляя только глаза — и даже мелькнувшего взгляда хватило, чтобы Чонгук на мгновение замер.

Что-то кольнуло внутри. Что-то неуловимое.

Он отогнал это чувство. Нервы. Жара. Надо просто выстрелить и уйти.

— Давай же, — прошептал он пересохшими губами. — Встань нормально.

И тут ветер переменился.

Это был тот самый момент, который Чонгук запомнит на всю жизнь. До мельчайших деталей. До запаха. До звука.

В пустыне ветер меняется всегда неожиданно. Сейчас он дул с востока — сухой, горячий, несущий мелкую пыль. Чонгук ждал затишья, чтобы выстрел был чистым.

Но ветер, словно насмехаясь, рванул сильнее.

И сорвал платок.

Чёрные волосы взметнулись тяжёлой волной, открывая широкий лоб, высокие скулы, длинную шею. Принц вздрогнул от неожиданности — и в этот момент его глаза распахнулись.

Чонгук замер.

В прицеле, в идеальной чёткости оптики, он увидел лицо, которое невозможно забыть.

Высокие, выразительные скулы мягко подсвечены солнцем. Пухлые, нежные губы чуть приоткрыты. Нос с изящной линией, которая придаёт профилю благородную хищность. Кожа — тёплая, слоновой кости, с персиковым отливом на щеках.

Но главное — глаза.

Миндалевидные, с тяжёлыми веками, чуть опущенными у внешних уголков, что придаёт взгляду томность и загадочность. Цвет — янтарный. Не прозрачный, а глубокий, тёплый, с золотистыми искрами, которые вспыхнули, когда солнечный свет упал на лицо принца.

Он смотрел прямо в объектив винтовки. Прямо в глаза Чонгуку. И не видел его — просто любовался горизонтом, закатным небом, пустыней.

А потом он улыбнулся.

Робко. Застенчиво. Уголки губ приподнялись, обнажая ровные зубы, скулы поднялись ещё выше, делая лицо открытым и трогательным. Длинные пальцы — Иблис видел их в прицеле, каждую линию, каждый изгиб — потянулись к волосам, заправляя непослушную прядь за ухо.

Этот жест был таким человечным. Таким домашним. Таким… живым.

В наушнике что-то зашипело. Голос Самума пробивался сквозь статику:

— Иблис? Ты на месте? Иблис, он открыт! Стреляй!

Чонгук не слышал.

Звуки исчезли. Жара исчезла. Боль в затёкших мышцах исчезла. Остался только прицел, янтарные глаза и эта робкая улыбка.

Дыхание участилось. Грудь вздымалась, как после долгого бега. Во рту пересохло так, что язык прилипал к нёбу — но Чонгук даже не замечал этого. Он смотрел. Смотрел. Смотрел.

Палец на спусковом крючке не двигался. Онемел. Окаменел. Отказал.

Впервые в жизни.

— Иблис, мать твою! — голос Самума стал резким, испуганным. — Стреляй, или упустишь момент!

Чонгук не двигался.

Он смотрел, как принц поправляет волосы. Как его губы шевелятся — он что-то говорит фотографу. Как янтарные глаза на мгновение темнеют, когда на них падает тень от скал.

Смотрел и тонул.

Фотосессия закончилась.

Команда засуетилась, собирая оборудование. Охрана начала стягиваться к машинам. Принц стоял у открытой двери белого «Мерседеса» — тонкий силуэт в развевающихся одеждах, чёрные волосы чуть шевелит ветер.

Перед тем как сесть, он повернулся.

Не в сторону Чонгука — просто в сторону пустыни. Простился с закатом, с барханами, с этим местом. Солнце било сзади, подсвечивая фигуру золотым ореолом, и Иблис видел всё: идеальную осанку, длинную шею, изгиб спины, точеный профиль.

Янтарные глаза блеснули в последний раз.

Потом принц опустил ресницы, скрывая золото, и сел в машину. Дверь захлопнулась. Кортеж тронулся, поднимая тучи песка.

Чонгук остался один.

Пустыня молчала. В наушнике шипела тишина — Самум, видимо, в шоке, тоже молчал. Солнце палило в спину. Песок жёг локти.

Чонгук лежал, глядя в пустоту, где только что стояла машина. В голове — ни одной мысли. Только образ: чёрные волосы, высокие скулы, янтарные глаза и робкая улыбка.

Он не выстрелил.

Впервые за восемь лет работы.

Медленно, словно в трансе, он начал разбирать винтовку. Пальцы дрожали. Совсем чуть-чуть, но для него это было землетрясением.

— Иблис, — голос Самума ворвался в тишину, испуганный и злой. — Что это было?! Ты почему не стрелял?!

Чонгук молчал. Он смотрел на свои руки, на винтовку, на песок.

— Иблис!

— Закрой свой рот, — прохрипел он. Голос сел от долгого молчания и жажды.

Он вытащил наушник и бросил его в песок.

Потом лёг на спину, раскинув руки, и уставился в выцветшее небо. Перед глазами всё ещё стояли янтарные искры.

— Блять, — выдохнул он в пустоту. — Блять, блять, блять.

Холодный душ откладывался на неопределённый срок.

Кажется, он влип. И кажется, этот момент он запомнит на всю жизнь.