Без умысла

Дмитрий САМОЙЛОВ

Такой красивый это ножик, непростой, японский. Деревянная рукоятка и деревянные же ножны, и когда лезвие убрано в них, то весь ножик смотрится как брусок, тяготеющий к форме овального в разрезе цилиндра. Лезвие с одной стороны гладкое, а с другой — там вырезанные цветы, они не очень красивые, скорее грубые, вороненый металл. Односторонняя заточка и очень резкое острие, образующее угол градусов 20 с лезвием. Вот такой ножик японского производства, может быть, сапожный или столярный, или для какого-то совсем специального японского мастерства, у них же для каждого дела есть свой инструмент. А у меня есть этот ножик, он лежит в том, что мы теперь называем мастерская, а раньше это была «пунька». Такое нелепое слово, даже несмешное, а как будто немного постыдное.

Там было как. Сначала родители купили участок в 90-е, поставили микроскопический хозблок 3 на 4 метра, который назвали домиком. Потом пристроили веранду, потом поставили забор, потом мы с отчимом построили сарай. Бабушка увидела, рассмеялась, говорит — это пунька какая-то! Так и пошло — пунька. А дальше много чего было, и докупили еще участок, и стали строить большой дом, это уже в новое время относительно благополучное, короткое, и вроде бы под новый дом не подходили эти сараюхи убогие, поэтому пуньку реновировали, сделали из нее мастерскую с верстаком и тисками, с полками и местом для хранения зимней резины, а также моторного инструментария. Но сейчас речь о ножике. Он красивый и японский.

И я помню этот ножик с 1993 года, когда мама вышла замуж. Отчим мой тогда съездил по рабочим надобностям в Японию и привез оттуда в частности вот этот нож. И много чего еще. Вы представляете, чем была поездка в Японию в 1992–1993 году? Это уже, конечно, не 1989-й, например, но тоже, знаете, солидно.

Так у нас дома появились два кимоно, не торжественных, а так, бытовых, несколько банок японского пива, которое никто не пил, и даже гостям — а может быть, особенно гостям — его предлагать было нельзя, оно стояло в холодильнике для обозначения заслуг, ведь если человек съездил в Японию, он чего-то достиг. Еще у нас появились разные отвертки, домашние тапки и полотенца, расписные плошечки и два подносика с большой волной, рюмки для саке, полуторалитровая бутылка, собственно, саке, которую как и пиво, не полагалось открывать и вообще трогать. Появился японский телевизор фирмы со смешным названием «Фунай». Фунай бы в пуньку поставить, но это я только сейчас додумался, когда уже ни фуная, ни пуньки нет.

Да, много чего появилось. Большая часть появившегося у нас дома — в коммунальной квартире на ул. Каляевской — не была задействована в быту никак. Не пригодилось и не сохранилось. Машинка для срезания катышков с одежды. Где она? Где срезанные ею катышки, я уже не спрашиваю, но одежда, с которой их срезали, где?

А дальше там вот какой поворот. Через тридцать лет после того как у нас все это появилось, мой отчим заболел. И заболел он сразу тяжело, и стало понятно, что это ненадолго всё. Дачу он любил больше белых грибов, а белые грибы он любил больше всего остального. И в один из последних разов, когда он приехал на дачу, я там как раз установил забор, в одном месте надо было поменять секцию, установил неправильно, не то и не той стороной. Отчим мой расстроился, а я пообещал закрасить, так закрасить, чтоб не было вообще видно, чтоб было хорошо.

И я не успел ничего закрасить, чтоб ему показать.

И уж полтора года прошло, я купил, наконец краску, и купил даже краскопульт, чтоб она ровно ложилась. И купил растворитель, и валики с кистями на всякий случай тоже купил.

Стоял в этой так называемой мастерской, пытался открыть банку с краской, не нашел ничего лучше, чтоб поддеть крышку, чем этот японский сапожный нож — этот нож в деревянных ножнах, с деревянной же ручкой, с выкованными на лезвии грубыми цветами, нож, который мой отчим привез из Японии в 1993 году. Я им поддел крышку банки, и лезвие отломилось на самом острие.

И, елки-палки, не может же материальный мир быть настолько хрупким, настолько ненадежным и бренным. Чтобы и близкие люди умирали, и забор не красился, и вещи истлевали, и ножики ломались! Что вообще остается-то, за что держаться?

Тут бы добавить что-то такое оптимистичное и ободряющее, но нет ничего такого. Просто всё ломается вместе с людьми, и все. И никакого нет замысла. Спасибо, что хоть умысла нет.