Без страха и упрёка

— Ты за мной ходишь. Почему?

— Ты маленькая, вдруг обидят?

— А я дам сдачи!

к/ф «Вам и не снилось», 1980

Солнечные пятна недвижно лежат на таблице Менделеева — квадраты разноцветные, будто меловые первоклашечьи классики. Даня почти чувствует, какая горячая становится плотная бумага там, где устроилось пятно. Одно, большое, похоже чем-то на голову с ящеричным гребнем. Маленькое рядом с ним — ровненький кружок, только с одной стороны потёкший. Собранные парочками буквы напоминают со стороны какой-нибудь шифр. Даня щурится и сосредоточенно кусает карандаш. Надо бы приглядеться получше к этой таблице — вдруг и правда чего-то в неё запрятали, когда разбирали менделеевские записи? Серёжа сказал бы, что ерунда. Но он просто не привык ещё, что в любой мелочи обыкновенного жилого мира может прятаться — как за занавеской! — секрет. Не всё пока понял, хотя на самом деле умный. 

Только Серёже вот так запросто не расскажешь и записку не кинешь — парта его стоит пустая. Очередное солнечное пятно зря греет расшатанный стул. Костя и даже Лё-ша глянули с удивлением и забыли, а сами сидят-слушают и тоже понятия не имеют, куда это Серёжа задевался. Виделись вроде, а перед уроком буркнул чего-то и растаял, как не было. Даня всю шею себе выкрутил, стараясь разглядеть, не пройдёт ли он за окном по двору, а высмотрел только странную надпись на асфальте (и в тетрадь даже её не перерисовал, так волновался) и сонных галок в кустах. Сидит теперь, протирает глазами дырку в менделеевских рунах. Думает про алхимию — писали же в одном журнале, хотя той статье Даня и не поверил, что алхимические символы на самом деле были инопланетным языком! — и про Серёжу. Не просто ведь так он с урока сбежал? А если нашёл чего интересное, почему Дане — напарнику — не сказал?

Даня даже собирался на него сначала обидеться, но потом подумал немножко и разобрался обратно. Может, у него беда какая-нибудь, или ещё что. И вообще он жутко не любит на Серёжу обижаться.

Вдруг вокруг волной подымается шум. Оказывается, все зачем-то встают, кивая поспешно и попинывая стулья. Даня тоже подскакивает, крутит головой, выглядывая из-за спин высоких одноклассников. Завучиха в здоровенных очках им даже не улыбается, хотя обычно приветливая и однажды спасла Даню от физички (вот ту проверить бы, не рептилоидша ли она и не вампирша ли!). 

Химичка её озабоченный шёпот выслушивает серьёзно до похоронности, но Даня на неё не смотрит. Он переглядывается с глазом, нацарапанным в углу доски и за весь урок так и не замеченным. Этот-то здесь точно не просто так! И об этом Серёже тоже надо будет сказать.

— Самарский! Тебя к директору в кабинет. Прямо сейчас!

Даня так удивляется, что даже не сразу соображает, что «Самарский» — это он. Путается ногами со стуловыми скрипучими ножками, чуть не спотыкается о рюкзак, пытается решить, забирать ли его с собой, и уже почти подцепляет за лямку, но обе учительницы таращатся на него с таким выжигающим нетерпением, что становится стыдно и идти приходится налегке. Настя и Кристина провожают Даню глазами. 

Вечно приподнятый директорский голос из-за двери кабинета звучит так, как обычно звучат взрослые, если приходится что-нибудь повторять по много раз. Только слов не разобрать — одни их очертания. Завучиха со вздохом треплет Даню за плечо, и только он собирается сказать, что жалеть его не надо и ничего он такого не делал — впускает, почти вталкивает внутрь.  

Даня сначала цепляется взглядом за пёстрые занавески, за лампу на секретарском столе с похожей на щупальца хтонического чудища ножкой. Успевает прилипнуть и подумать, случайно ли так получилось, или нет. Потом вдруг видит Серёжу. Серёжа, сгрудившийся на дурацком гнутом стуле, сложивший свои много-много сантиметров чуть не вдвое, прикладывает к лицу окровавленные пальцы. В носу у него нелепая вата. Даня почти ойкает от удивления. Серёжа на него даже не оборачивается — голову вешает низко-низко, почти упрятываясь в широкий тёплый воротник толстовки. У Дани от жалости, как от шипучей конфеты из ларька, щиплет в носу и кислеет на языке. Он-то помнит, как это жутко больно — когда Серёжа в тот раз поймал его с камерой, тоже в нос бил. Но это давно было и почти неправда. И вообще — плевать.

Директор, повернувшись к нему, улыбается широко, будто на телевидении собрался выступать. Он почему-то всегда так делает.

— Даня! У меня есть к тебе пара ма-аленьких вопросов. 

И зачем только он так глупо тянет «а»? 

— Вот молодые люди тут утверждают, что драка была из-за тебя, а дальше — молчок. Ты же можешь объяснить что произошло?

Даня чувствует, как у него в голове запутываются и гудят какие-то проводочки. Это кто — молодые люди? Почему — из-за него? Дрался — кто дрался-то? Тут кто-то издаёт странный тоскующий звук, и Даня замечает вдруг, что рядом с Серёжей сидит — всё это время сидел! — Илюха Мостов с третьего ряда. Со здоровущим фонарём под глазом. Сидит и прикладывает что-то врачевательное к рассечённой губе. Тот Илюха, который чуть ли не больше всех любит Дане напомнить, что человечество не готово ещё к принятию тайного знания, причём обязательно как-нибудь противно. И посты в подслушку пишет самые гадкие. Без подписи, конечно, но никогда не отпирается, что это он. Гордится даже — аж нос у него краснеет от восторга, будто он подвиг совершил. И последний, самый противный, тоже — Илюхин лично убитый дракон.

Никакого внятного ответа на директоров вопрос, кроме «Ой-й-ёлки», в Даниной голове не собирается упрямо. А тот смотрит выжидательно, в упор, отражая овальными стекляшками очков жёлтые полоски света. И завучиха тоже — в спину, Даня аж лопатками чувствует. И Илюха косит недобро сквозь свой фингал. Только Серёжа глядит себе в колени и взгляда не поднимает. 

Даня силой заставляет себя не думать про мелкие подробности всего, прокашливается — как-то жалобно.

— Серёжа… он ни в чём не виноват! Илюха пер… первый начал. Вот.

Ну почему надо заторопиться, заикнуться-захлебнуться словами именно теперь? Именно так бестолково всё должно получиться, когда он, можно сказать, друга выручает. Хотя бы пытается — изо всех невеликих сил.

Директор втирает лицо в ладони, сдвигая на лоб очки. Он так усердно ощупывает переносицу, что Даня почти успевает всерьёз задуматься, а не досталось ли в свалке и ему. Мало ли чего, вот на новогодней дискотеке как-то раз Лёша влетел с размаху. Директор даже сердиться тогда не стал. А теперь? Сердится? По лицу не углядишь.

— Ну и как именно начал?

— Илья Даню оскорбил. Я… Это же неправильно.

У Серёжи от ваты смешно сдавленный голос, как у дядьки, который озвучивал старые, кассетных ещё времён фильмы. Только Дане совсем-совсем невесело. У Дани почему-то кипятка приложили к щекам и к носу, будто это ему в драке разбили или неудачно облучили какой-то ерундой. Даже голова капельку кружится. 

То есть — правда? Не убежал Серёжа не пойми куда уроки прогуливать или гулять с кем, а пошёл его — его, Даню, вечно бестолковящего и под удар подводящего, совершенно, если признаться, не необходимого и даже наоборот — защищать? Не от привычных призраков-чудищ-пришеленцев, а на глазах у всей параллели от обыкновенного противного дурака Илюхи, который хуже самых гнилых энергетических вампиров? 

Об этом ведь даже подумать страшно. И уши тоже, кажется, греются. И глаза завороженно приклеиваются к красному пятнышку на Серёжиных пальцах, чтобы прилепиться хоть к чему-то. А то без опоры совсем несносно.

Даня ведь о таком не мечтал никогда. Даже когда загадывал — во вторую очередь, опасливо и осторожно — на какой-нибудь Новый год или день рождения настоящего друга — такого, который всё поймёт и рядом всегда-всегда встанет, и не отвернётся никогда. Даже не думал, что так бывает. Очень хочется Серёже хотя бы улыбнуться, ну хотя бы в глаза ему посмотреть, чтобы он всё понял — как Даня ему благодарен, и как сейчас грохнется на директорский паркет от восторженного кружащегося шарика в голове, и вообще. Но Серёжа не смотрит. Талдычит с каким-то тихим злым упрямством: «Так нельзя. Я решил вступиться».

Счастливый шарик в голове греется до цветных точек перед глазами. 

— И много кто это слышал? Это ведь при людях было, Серёжа, я тебя правильно понял?

Илюха, будто резко забыв все обиды и вообще всё случившееся, делает им, как умеет, страшные глаза. Даня, мучаясь от желания потрясти головой, чтобы по-человечески переуложить в ней всё, чудом соображает, что нельзя говорить про подслушку. Серёжа говорил, одноклассники вечно шепчутся, как заговорщики (как они вдвоём), что если паблик накроют учителя, начнётся такое-е-е — и не скажешь, что. 

— Можно сказать, что при людях. При ребятах, да. — И даже почти не барахтается в звуках, только о «пр» дурацкое спотыкается.

Серёжа с Илюхой разом выдыхают, разом дёргаются, не заметил ли кто. У Дани позванивает в ушах. Директор заводит длинную-длинную, как припятский уж из программы по четвёртому, речь про то, что надо словами всё решать, что хорошие ведь ребята, не неандертальцы какие, что взрослые уже, и что-то ещё — хвост длиннющий. Даня его не слушает. Он смотрит на Серёжу, а Серёжа наконец отрывает глаза от коленок и чуть-чуть ему улыбается. Ничего, мол, прорвёмся. Отлично отработали, не хуже, чем в тайге какой-нибудь сказочной. 

На обязательном примирении, которым речь должна, видимо, непременно заканчиваться, как новогодний президент по телевизору — курантами, Илюха Дане руку даже жмёт. Удивился, наверное.

— Илья, Серёжа, я ваших родителей вызывать не буду, но Ольга Владимировна им позвонит и всё сообщит. Всё-таки драка, не детские игры. И больше такими глупостями не занимайтесь, ладно?

Шарик останавливается резко, как кнопку в голове нажали. Дане кажется, что на него сверху что-то грохнули тяжеленное — вот-вот раздавит совсем, в лепёшку, и размажет его по тёртым паркетным ёлочкам, по узорчатому половичку. Серёже ведь влетит. Ой как влетит, отец же его на месте слопает — костей не оставит! И всё. И всё — из-за него. Нажаловался невесть зачем, раскис, как мокрая плесень, как будто нельзя потерпеть было. Не такой уж Илюха и мерзкий, и подвиги его уже привычные стали, и вообще, разве должно быть высокому уму, обладающему такими знаниями, дело до всяческой ерунды? И ничего, что ревел — мало ли чего психи ревут. И ничего, что до жути хотелось, чтобы кто-нибудь от этого прикрыл. Ни фига он того не стоит — как не может стоить запачканной медной копеечки из огорода настоящая красивая вещь или настоящая большая дружба. 

Даня смотрит на размазанную каплю крови на обивке стула — в смешные, похожие на пауков, цветочки, точно такие, как на занавесках. Серёжа тычет его легонько в бок — пошли уже, мол. И ужасно хочется кинуться ему на шею.

***

У Серёжи страшно болит голова — то ли ему так здорово в тыкву зарядил Илюха, то ли дело в разоравшейся завучихе, то ли в предвкушении хорошего такого нагоняя дома. Он тяжело дышит через рот, как охотничья собака после погони, и вату из носа ужасно хочется вытащить, а вот заляпать футболку ещё хуже не хочется, кровь и так через раз отстирывается. 

А ещё Серёже почему-то ужасно стыдно. Перед отцом — ведь обещал ему, себе обещал, что станет ответственнее, спокойнее, не будет больше распускать кулаки — пусть даже ради благой цели — друга защитить. Перед директором и завучихой. И перед Даней — больше всего. Впутывать его не хотелось — а Серёжа впутал, хотя пытался этого не допустить. 

Он ничего конкретного не сказал, когда спросили, почему начал драку — наше личное дело, и всё тут. Илюха таких умных слов не знает — Серёжа корчил ему красноречивые рожи, как умел, кулаком погрозил — только он то ли не заметил, то ли не понял и всё равно Даню приплёл. Хочется думать, что не увидел — так глаз заплыл. На него уже бесполезно злиться — вопрос решён, трижды теперь подумает, прежде чем к другим лезть.

На химию всё равно уже не успеют — да и зачем оно нужно — поэтому Серёжа тащится в туалет умыться. За ним тоненькой робкой тенью плетётся Даня. Он, неугомонный обычно, почему-то молчит — ему, наверное, тоже влетело. От этой мысли становится ещё от самого себя противнее — надо было вне школы разборки наводить — а теперь, наверное, ещё и слухи поползут.

Какие, впрочем, слухи? — отдёргивает себя Серёжа. Что он дружит с «психушником»? — так это медицинский факт. Серёже, конечно, тошно, что придётся перед пацанами объясняться — Лёха, конечно, скажет, что это того не стоило — и будет неправ, и ему придётся как-нибудь это донести. Только куда более тошно знать, что ты — друг плохой, плохой, последний человек — Серёже и это придётся как-нибудь исправлять.

Он склоняется над раковиной — ржавая ледянющая вода нисколько не спасает положение, потому что на лице и в голове всё ещё страшно болит. Серёжа поворачивается на Даню — он подпирает дверной косяк, как-то печально прислоняясь к нему головой. И смотрит неотрывно.

— Очень плохо? — показывает на своё лицо Серёжа — зеркал в туалете нет, боятся, что разобьют. 

— Очень, — Даня вздыхает, звучит крайне обеспокоенно. — Тебе, может, ещё в медпункт? Или домой отпроситься.

Нет, дома Серёже точно делать нечего. Не потому, что боится отца — он даже кричать не станет, просто посмотрит так, что под землю от приступа совести захочется провалиться. Ещё и соревнования скоро — если Серёжу отстранят, они обязательно продуют. А если выиграют, ещё хуже — значит, Серёжа и правда не такой уж хороший капитан, как надеялся. Каким хочет быть. 

— Я досижу уроки, ничего страшного, — перед Даней раскисать не хочется отчаянно, и Серёжа находит в себе силы улыбнуться, в щеках неприятно отдаёт. — В драке, вообще-то, я победитель, а не пострадавший. 

И тут Даня наконец-то оживляется — хмурится страшно, подступает на шаг, тычет пальцем Серёже в грудь.

— Ты зачем вообще полез! Плевать на Илью, об таких и мараться не стоит! — Даня очень, правда, очень хочет звучать строго, но звучит испуганно, распереживался. — Оскорбил и оскорбил, не он первый, не он последний.

— А я хочу, чтобы был последний, — отвечает громче, чем следовало бы — в коридоре, наверное, слышно – и тут же осекается. И Даня тоже.

Даня ничего не отвечает — виснет у Серёжи на шее на короткую-короткую секунду — свитер приятно колет кожу, руки сжимаются неловко, лицо мелькает, не разглядишь, голос на ухо шелестит «спасибо». А потом сразу же отпрыгивает обратно, будто и не было ничего, Серёжа даже что-нибудь сделать не успевает. Хотя хочет.

Даня отводит глаза, будто сожалеет, что сделал глупость, а потом вдруг говорит абсолютно бескомпромиссно. 

— Давай тебя всё-таки отпросим.

— Я домой не пойду, — вздыхает Серёжа. Первые тренировки у отца начинаются в десять, сейчас полдевятого, он ещё в квартире. В планах было прошататься где-нибудь до самого вечера, лишь бы оттянуть неприятный разговор — хотя это, наверное, только ухудшит ситуацию, лучше бы было явиться с повинной. Но так стыдно, что Серёжа не может. 

— Ко мне пойдёшь, — легко парирует Даня. — Бабушка на работе. 

Тащит в медпункт — и ещё до конца первого урока Серёжу влёгкую отпускают — видно, настолько у него траурная и жалкая морда. Даня перед медсестрой вызывается проводить Серёжу до дома — если станет плохо, помогу, мол. Медсестра смотрит на него с подозрением, потому что Даня не создаёт впечатление человека, способного такого дылду, как Серёжа, подхватить, но в конце концов уламывается путём нытья и уговоров — вот тут Даня уж точно специалист. 

Серёжа — наверное, резковато — сгибается, чтобы развязать шнурки в прихожей у Дани, и в глазах у него на секунду темнеет — не зря Илья в средней школе на борьбу ходил, гад. К счастью, минутная слабость остаётся незамеченной. Даня сажает Серёжу на кухне, сам убегает в ванную за аптечкой. Тут есть зеркало. В отражении — нечто, больше всего напоминающее алкаша, только что вылезшего из обезьянника, где его менты ногами пинали. Нос распух и покраснел, щека тоже увеличена раза в два — и Серёжа уже предвкушает, какой синячище тут вылезет через пару часов. 

Даня водружает огромную, высотой в свою голову и шириной в две коробку с лекарствами на стол — там, поди, и эликсир бессмертия найдётся. Отворачивается куда-то к холодильнику. 

— Она ж тяжелющая, наверное, — говорит Серёжа, глядя на эту махину. — Меня б попросил помочь. 

— Сиди уж, калека, — весело отвечает Даня — он что-то выковырял из морозильника. Протягивает пакет с (должно быть, своими же руками постряпанными) пельменями. — Приложи к носу. 

Серёжа послушно прикладывает. Боль и правда отступает. Он меняет руки каждые десять секунд, потому что держать становится невыносимо холодно — Даня, закапываясь всё глубже в целительский ящик, поглядывает как-то скептически. 

Где-то в кармане штанов звякает мобила. До Серёжи быстро доходит, к чему это, он вручает телефон Дане — самому смотреть ужасно не хочется. Тот наконец отрывается от игры в врача, корчит невообразимую рожу тоски и недовольства. «Точно отец», — думает Серёжа — и только стоит ему посчитать, что хуже некуда, раздаётся звонок. Даня, как ошпаренный, чуть не отбрасывает телефон Серёже в руки и замирает. 

Делать нечего — приходится брать трубку. 

— Мне позвонили со школы, сказали, что тебя отпустили домой зализывать раны. Где ты? — на этот вопрос, кажется, вообще правильного ответа не существует, поэтому Серёжа говорит правду. 

— У друга. 

Даня улыбается, когда слышит это слово — не привык, и это на серёжиной совести.

— Я правильно понимаю, — начинается. Серёжа поднимает глаза к небу — к потолку, зная, что не поможет, — что ты подрался с одноклассником и после этого пошёл вместо уроков с кем-то развлекаться? Получил недостаточно? 

И тут — Серёжа даже возразить толком не успевает — Даня, отлично слышавший разговор, легко забирает у него телефон из руки, и игнорируя испуганное «ты чё делаешь?» Серёжи, наглейшим образом влезает: 

— Здравствуйте. Это я Серёже предложил ко мне пойти, у меня дом очень рядом со школой, я побоялся, что он до своего может не добраться, — Даня крайне уверенно тараторит неправду — не настолько же Серёжа пострадал, чтобы помереть по дороге! Отец даже не злится на встревание в разговор — забеспокоился, наверное. 

— Из-за чего подрались-то? 

— Пацан с нашего класса наговорил про меня всяких гадостей, а Серёжа вступился, — выгораживает его Даня. — Он ничего плохого не хотел, правда!

По ту сторону повисает тишина. У Серёжи нет никаких цензурных слов, чтобы описать свои мысли – может быть, только «это конец». Молчание длится секунд, может, пять – Даня успевает скорчить очень сочувствующую мину — я, мол, пытался. 

— Верни трубку Сергею, — почему-то очень спокойно говорит отец. Продолжает уже Серёже в ухо. — Ты же понимаешь, что я обязан снять тебя с соревнований?

— Понимаю, — вздыхает. — Извини. 

— До вечера, — кладёт телефон. 

Как-то легко Серёжа отделался — он не понимает, считать это затишьем перед бурей или настоящим концом неприятного разговора. Что именно отца остановило — то ли посторонний человек рядом, то ли причину драки он счел уважительной — решительно непонятно. 

— Спасибо, — удивлённо. — Если бы ты не влез, отец бы так спокойно не отреагировал. 

— Ну не только же тебе меня… опекать, — смеётся Даня. Поворачивает серёжино лицо пострадавшей щекой к себе, как ни в чём не бывало. — Ну-ка замри. 

Даня старательно рисует йодом у него на щеке сеточку ватной палочкой — так, мол, всё проходит быстрее,  — сосредоточенно прикусывает нижнюю губу и выглядит просто уморительно. Серёжа очень пытается не улыбаться, потому что тогда у Дани точно соскользнёт рука. В зеркале сеточка напоминает хэштег, какие ставят в дебильной подслушке — наверное, он теперь тоже в неё попадёт со своими подвигами. 

Ну и плевать. Серёжа думает, что ещё бы раз в рожу получил, ещё раз слетел бы с соревнований без малейших сожалений. Потому что Даня того точно стоит, точно заслуживает нормальной дружбы без полумер и стеснения.