Без права принадлежать себе

Казань конца восьмидесятых это место одновременно удивительное и опасное, город, в котором ты родилась и с первых лет жизни оказалась втянута в чужую волю. Как бы сильно ни хотелось жить свободно, по-настоящему распоряжаться собой не получалось. Сначала тебя почти насильно встраивают в стройную и обязательную систему пионерии: формально добровольную, но по сути не оставляющую права отказа. Красный галстук, торжественные клятвы, коллектив важнее личности — все это становилось не выбором, а неизбежностью, привычным фоном детства. Но стоило этой системе начать рассыпаться, как на ее месте возникла другая, еще более жесткая и беспощадная. На улицах появляются группировки и банды, и прежние символы «правильного» детства сменяются суровыми законами дворов и районов. И ты снова не принадлежишь себе: теперь твоя жизнь определяется улицей, ее иерархиями, страхами и негласными правилами, которые нельзя оспорить. Свобода, о которой так хотелось мечтать, снова оказывается недостижимой, вместо нее лишь смена хозяев, где право выбора так и не появляется, а принадлежность кому-то другому становится условием выживания. 

И если в какой-то момент тебе вдруг начинает казаться, что твое личное «я» наконец-то принадлежит тебе, что внутри все еще существует тихое, упрямое пространство свободы, то и здесь тебя подстерегает ошибка. Ты лишь обманываешься: тебя уже заметили, уже мысленно присвоили, словно участок земли, который заранее поделили без свидетелей и договоров. Валера Туркин, участник группировки «Универсам», уже положил на тебя глаз: без слов, без объяснений и, разумеется, без твоего согласия. Его внимание не требует разрешения и не предполагает отказа: оно возникает как факт, как приговор, который не обсуждают. С этого момента твое существование еще раз оказывается выведенным за пределы личного выбора, а само право принадлежать себе становится иллюзией, рассыпающейся при первом столкновении с чужой волей.

— Слушай, а ты же без отношений? - вдруг спросил Марат, еще один участник той же самой группировки. Вопрос прозвучал будто бы небрежно, почти между делом, как если бы речь шла о пустяке, не заслуживающем особого внимания. Он подсел к тебе на заборчик, выбрав момент, когда остальные были заняты своими делами, разговорами, движением, шумом улицы; когда, как тебе показалось, Валера не смотрел. В этом кратком промежутке тишины и мнимой уединенности возникло обманчивое ощущение безопасности, словно пространство вокруг на секунду перестало быть враждебным. Но это было лишь заблуждение: еще одно, не последнее. Валера смотрел. Не открыто, не демонстративно, а так, как смотрят те, кто считает, что имеет право: издалека, молча, не упуская ни жеста, ни интонации, - может у меня есть какие-то шансы? - добавил он, одарив тебя своей ухмылочкой, такой подростково-дерзкой. Ты уже хотела что-то сказать, но вас прервали. 

— Марат, сюда подойди, - произнес Валера. Он не повысил голос, не перешел на крик, но его слова прокатились по улице, словно глухой раскат грома, потому что в них была власть. Та самая власть, которую не нужно доказывать, она ощущалась кожей. Валера был старшим в группировке, одним из главных, и потому у Марата не существовало ни права выбора, ни возможности ослушаться. Кивнув тебе, коротко, почти извиняюще, парень поднялся и направился к нему, - че ты ей там шепчешь? - спросил Валера уже на близком расстоянии, и в этом вопросе не было любопытства, только холодное утверждение контроля. Ответа не последовало. Валера резко замахнулся и ударил. Кулак оставила на щеке Марата вспыхнувший след, и тот отпрянул, отшатнулся назад, едва удержавшись на ногах. Удар был не столько про боль, сколько про напоминание: о месте, о границах, о том, кому здесь что позволено. Этот жест заставил тебя вздрогнуть и почти инстинктивно подскочить, будто опасность внезапно стала осязаемой.