Без права на отказ.

Бонус.

Гавайское солнце в обед простреливало особым жаром — густым, почти осязаемым, как расплавленный мёд, который проливается с неба и растекается по коже. Воздух дрожал над дощатыми настилами, а море, бесконечное и ослепительно-синее, лениво лизало сваи гостиничных бунгало, рассыпаясь солнечными зайчиками по воде. Отдыхающие, что ещё час назад пытались поджариться на лежаках, теперь рассредоточились: кто плескался у берега, кто прятался под полосатыми зонтиками с ледяным коктейлем в руке, кто и вовсе сбежал в кондиционированный номер. Разгар лета не прощал самонадеянности.

Их домик стоял чуть поодаль от остальных — на собственном крошечном островке, соединённом с большим берегом лишь узким деревянным мостиком. Стены из светлого дерева, панорамные окна, выходящие прямо на океан, и просторная веранда, нависающая над водой, создавали то самое ощущение уединённости, ради которого они сюда и сбежали. Внутри пахло сандалом, морской солью и едва уловимым жасмином — тем самым, что Тэхён теперь возил с собой в маленьком флаконе, потому что Чонгук сказал однажды, что этот запах помогает ему дышать.

Тэхён стоял на веранде, опершись локтями о деревянные перила, и улыбался. Солнечные зайчики прыгали по его лицу, путались в отросших волосах, которые он теперь носил чуть длиннее и обычно собирал в низкий хвост, но сегодня, в такую жару, позволил им свободно рассыпаться по плечам. Одет он был лишь в лёгкие белые шорты — большего местный климат не требовал, — и смуглая от загара кожа, казалось, сама излучала свет.

Он смотрел в экран телефона и не мог перестать улыбаться. Там, на том конце связи, сидел его сын — уже не тот малыш, что рисовал роботов и путал носки, а почти взрослый мальчишка с тёмными волосами и повадками, которые с каждым месяцем всё больше напоминали Чонгука. Те же острые скулы, та же манера хмурить брови, когда он спорил. Хотя иногда — Тэхён замечал это с тёплым уколом в сердце — в нём проскальзывали жесты Хосока: привычка размахивать руками, когда он что-то доказывал, или эта особая, дурашливая интонация, которой он подкалывал дядю.

Рядом с Ынсоном, на краю бассейна, сидел и сам Хосок — оба мокрые, взъерошенные, с полотенцами на плечах. Судя по тому, как они перекрикивали друг друга, водяной бой только что закончился, и теперь шло выяснение, кто кого облил первым.

— Папа, папа! Дядя Хосок врёт! Я его победил, он рядом с тобой признавать просто не хочет! — Ынсон надул губы и посмотрел на старшего альфу с таким выражением, будто тот совершил государственную измену. — Скажи ему!

— Слышишь, бандит! Ты почему это на своего дядю наговариваешь, а?

— Да ты!..

— А ну тише, Ынсон, — бархатистый голос Тэхёна прервал их перепалку мягко, но с той спокойной властностью, которую он приобрёл за эти полтора года и которая теперь действовала безотказно. Мальчик замолчал, всё ещё надув губы, но уже без прежнего задора.

— А ты, Хосок, умей уступать детям, — Тэхён перевёл взгляд на деверя, и в его глазах заплясали искорки. — Сам не лучше ребёнка, честное слово.

— Неправда, — Хосок надулся почти так же, как Ынсон секунду назад, и Тэхён тихо рассмеялся. — Ладно, Тэхён-а, давай. Нам пора закончить матч-реванш, иначе я не усну. Хорошего вам отдыха, родной. Ждём и скучаем.

Помахали друг другу, почмокались в экран — Ынсон поцеловал камеру так громко, что Хосок поморщился, — и отключились.

Тэхён вздохнул, глядя на погасший экран. Прежде чем в голову успели просочиться мысли — о том, как быстро растёт сын, о том, что скоро и Хосок станет отцом, о том, как удивительно изменилась их жизнь за полтора года, — он почувствовал, как сильные руки обвивают его талию, прижимая спиной к крепкой, горячей груди.

Он улыбнулся — по-другому, глубже, — и прикрыл глаза, ощущая, как Чонгук, только что проснувшийся и ещё полусонный, прижимается к нему со спины. Альфа был одет лишь в свободные шорты, и его кожа, нагретая сном, пахла сандалом и чем-то своим — тем, что Тэхён теперь безошибочно узнавал среди тысячи других запахов. Губы Чонгука лениво скользнули по плечу омеги, по шее, по затылку, и он тёрся носом о его волосы, издавая низкий, довольный звук — то ли вздох, то ли урчание.

— Доброе утро, жизнь моя, — прошептал Тэхён, не открывая глаз. — Ты опять поздно проснулся.

Он повернулся в его руках — медленно, не размыкая кольца объятий, — и опёрся поясницей о перила веранды. Его ладони легли на голую грудь Чонгука, ощущая знакомый рельеф мышц, редкие царапины от его собственных ногтей — следы прошлой ночи, — и тепло, которое шло изнутри, как от печи. Он повёл руками вверх, медленно, почти лениво, доходя до плеч, до шеи, и зарылся пальцами в короткие волосы на его загривке, чуть царапая кожу ноготками. Чонгук в его руках замер, а потом издал тот самый звук — низкий, гортанный, — и прикрыл глаза, тая, как масло на солнце.

— Сначала всю ночь не даёшь мне уснуть, — продолжал Тэхён с шутливым укором, — сам спишь до обеда, а я не могу долго спать и мучаюсь. Ненасытный.

Чонгук открыл глаза и посмотрел на него — на эти сочные, приоткрытые в улыбке губы, на солнечные искры в волосах, на тонкую линию ключиц, по которой стекала крошечная капелька пота. Он облизнул собственные губы — медленно, почти хищно, — и перевёл взгляд выше, встречаясь с Тэхёном глазами.

— Хочешь сказать, что тебе не нравится моё неутолимое желание тобой, малыш?

Его ладони, лежавшие на талии омеги, скользнули ниже, сжимая ягодицы сквозь тонкую ткань шорт — мягко, но с тем самым собственническим нажимом, от которого у Тэхёна всегда перехватывало дыхание. Омега хотел ответить что-то колкое, но вместо этого из горла вырвался лишь тихий, сдавленный вздох, и он прикусил губу, глядя на мужа из-под полуопущенных ресниц.

Чонгук впился в его губы, не дав произнести ни слова. Этот поцелуй не был нежным — он был голодным, почти грубым, но в этой грубости не было ничего, кроме обожания. Его язык проник в рот Тэхёна, исследуя, пробуя, вылизывая кромку зубов, и омега застонал — низко, гортанно, — отвечая тем же, сплетаясь с ним языком. Сочные, влажные звуки смешивались с шумом океана, и Чонгук, не разрывая поцелуя, сильнее сжал его ягодицы в своих ладонях, притягивая ближе и прижимаясь утренним, напряжённым пахом к его паху. Тэхён вздрогнул — всем телом, от макушки до пят, — и сам потёрся в ответ, чувствуя, как тонкая ткань шорт становится влажной.

— Один поцелуй, Тэхён, — прошептал Чонгук, отстраняясь лишь на мгновение, чтобы коснуться губами его припухших губ, — всего один поцелуй, и ты уже под напряжением. Мой чувствительный малыш.

— Мне одного твоего взгляда хватит, чтобы сойти с ума, Чонгук, — ответил омега и, не дав ему ответить, сам поцеловал его — смачно, глубоко, с оттяжкой, засасывая его нижнюю губу и отпуская с тихим, влажным чмоком. Потом отстранился, глядя в его почти чёрные от желания глаза, и провёл большим пальцем по его скуле. — И если бы ты не сходил с ума вместе со мной, боюсь, во мне не осталось бы ничего разумного. Ты — моё безумие и мой якорь одновременно.

— Моя любовь, — выдохнул Чонгук и снова припал к его губам, но теперь уже короче, словно ставил печать, — и одновременно развернул омегу спиной к себе. Его движения были уверенными, отточенными: он знал, как поставить его, чтобы тому было удобно опереться на перила, как придержать за талию, чтобы не пошатнулся. За полтора года он изучил это тело до последнего изгиба, до последнего вздоха, и теперь каждая ласка была попаданием в яблочко.

Он опустился на колени прямо на нагретые солнцем доски веранды. Шершавое дерево обожгло кожу, но Чонгук не обратил на это внимания. Его ладони легли на бёдра Тэхёна — туда, где за время спокойной, счастливой жизни налилась мягкая округлость, — и медленно, почти ритуально стянули лёгкие белые шортики вниз. Ткань скользнула по загорелой коже, открывая взгляду то, что Чонгук считал совершенством: гладкие, округлые ягодицы с тонкой полоской загара, которая выдавала, что Тэхён иногда загорал здесь, на этой самой веранде, пока Чонгук спал.

— Боже, — выдохнул альфа, не в силах сдержаться. — Ты прекрасен. Каждый раз — как в первый. Я не устану смотреть на тебя.

Он наклонился и прижался губами к правой ягодице — нежно, почти благоговейно. Потом к левой. Его дыхание, горячее и рваное, касалось чувствительной кожи, и Тэхён, вцепившись пальцами в деревянные перила, тихо застонал. Чонгук целовал его ягодицы медленно, со вкусом, иногда прикусывая — легко, чтобы остался лишь намёк на красный след, — и тут же успокаивая языком. Его ладони гладили бёдра, раздвигая их чуть шире, открывая доступ.

— Я готов умирать с тобой каждый час, каждую минуту, каждую секунду, — прошептал он, и его голос вибрировал где-то у самого основания позвоночника Тэхёна.

— У нас есть вечность, Чонгук... — голос омеги дрогнул, сорвался на высокую ноту, когда горячее, влажное прикосновение языка коснулось самого сокровенного. — Вечность, чтобы умирать друг в друге.

Чонгук приступил к делу с той же тщательностью, с какой делал всё, что касалось Тэхёна. Его язык скользнул между ягодиц — сначала плоско, широко, разогревая, а потом собрался в острый кончик и начал проникать. Он вылизывал его медленно, размеренно, словно смакуя любимое лакомство. Тэхён вскрикнул — громко, не сдерживаясь, — и его пальцы на перилах побелели от напряжения. Океан заглушал эти крики, но даже если бы не заглушал — ему было всё равно. Здесь, на этом крошечном островке, они были одни во всём мире.

Чонгук работал языком умело, чередуя глубокие проникновения с лёгкими, дразнящими касаниями по кругу. Он знал, когда нужно надавить сильнее, когда — отстраниться на миллиметр, заставляя омегу изнывать от желания. Его пальцы раздвигали ягодицы шире, открывая себя полному доступу, и он погружался лицом в это тепло с той же страстью, с какой целовал его в губы. Тэхён извивался, стонал, толкался бёдрами назад, насаживаясь на его язык, и солнце жгло его спину, а ветер с океана холодил влажную от пота кожу. Контраст ощущений — жар снаружи, жар изнутри, прохладный бриз на разгорячённом теле — сводил с ума.

Чонгук ввёл язык глубже, одновременно сжав его член у основания. Тэхён всхлипнул, его тело содрогнулось, но он не кончил — он сдержался, хотя каждая мышца, каждый нерв молили о разрядке.

— Чонгуе, пойдем, — прошептал он, задыхаясь.

Чонгук оторвался от него — нехотя, но понимая. Его губы блестели, подбородок был влажным, а в тёмных глазах горело то самое, дикое, неконтролируемое пламя, которое Тэхён знал и любил.

— Я тебя съем, съем и ничего не оставлю, — проговорил он хрипло, поднимаясь с колен и подхватывая омегу на руки с легкостью. Тэхён обвил его шею руками, прижимаясь разгорячённым телом, и уткнулся лицом в изгиб его плеча, оставляя на коже влажный поцелуй.

Чонгук внёс его в прохладный полумрак бунгало. Кондиционер тихо жужжал, создавая приятный контраст с уличной жарой, а из открытого окна тянуло запахом моря и цветущего плюмерии. Он опустил Тэхёна на широкую кровать, застеленную белоснежным бельём, и на мгновение замер, глядя на своего мужа — раскинувшегося на смятых простынях, с потемневшими от страсти глазами, с припухшими, алыми губами и с той самой квадратной улыбкой, которая всегда, всегда сводила его с ума.

Тэхён лежал перед ним — обнажённый, желанный, его. Солнце, пробивавшееся сквозь полупрозрачные шторы, рисовало на его коже золотые полосы, и в этом свете он казался существом из какого-то другого, райского мира. Волосы разметались по подушке, грудь вздымалась от частого дыхания, а член, тёмный от прилившей крови, лежал на животе, оставляя влажную дорожку на коже.

— Ты — чудо, — сказал Чонгук, и в его голосе не было пафоса. Только констатация факта.

— Иди ко мне, — ответил Тэхён.

И альфа пошёл. Он стянул с себя шорты — они были уже безнадёжно мокрыми, — и присоединился к мужу на кровати. Их тела соприкоснулись — грудь к груди, живот к животу, — и оба застонали от этого простого, но такого необходимого контакта. Чонгук наклонился и снова поцеловал его — на этот раз медленнее, глубже, вкладывая в этот поцелуй всё, что не мог выразить словами.

Его губы скользнули ниже — по подбородку, по шее, туда, где под кожей бешено бился пульс. Он задержался там, посасывая, оставляя влажный след, и Тэхён выгнулся под ним, подставляя горло. Чонгук спустился к ключицам, провёл языком по выступающей косточке, потом ниже — к груди. Его губы сомкнулись вокруг соска, посасывая, прикусывая, и омега застонал, запуская пальцы в его волосы.

— Чертовски чувствительный — прошептал Чонгук, отрываясь на мгновение. — Люблю, как ты реагируешь на меня.

— Я реагирую только на тебя, — выдохнул Тэхён. — Только ты.

Чонгук продолжил свой путь вниз. Его ладони гладили бока, живот, бёдра, а губы следовали за ними, оставляя дорожку из поцелуев и лёгких укусов. Когда он добрался до паха, Тэхён уже дрожал, и его член стоял, прижимаясь к животу, истекая смазкой. Чонгук взял его в ладонь — нежно, почти невесомо, — и провёл большим пальцем по головке, собирая влагу.

— Пожалуйста, — прошептал Тэхён, и это «пожалуйста» было самым интимным, что Чонгук когда-либо слышал.

Он наклонился и взял его в рот. Медленно, глубоко, позволяя головке коснуться нёба, а потом так же медленно отпуская. Его язык работал — обводил уздечку, скользил по стволу, — и Тэхён стонал, не в силах больше сдерживаться. Он толкался бёдрами вверх, вбиваясь в этот горячий, влажный рот, и Чонгук принимал его — расслабляя горло, позволяя трахать себя в лицо.

Но снова не дал кончить. Когда Тэхён был уже на грани, он отстранился — мокрый, тяжело дышащий, — и перевернул омегу на живот. Тэхён послушно подогнул колени, приподнимая ягодицы, и Чонгук, глядя на это зрелище, рыкнул.

— Везде прекрасен, — сказал он, и это прозвучало как молитва.

Он взял с прикроватной тумбочки бутылочку с лубрикантом — предусмотрительно захваченную из дома, — и выдавил немного на пальцы. Разогрел жидкость в ладони и начал медленно, осторожно растягивать Тэхёна. Один палец, потом второй. Омега принимал его легко — тело уже привыкло, знало, — но Чонгук не торопился. Не растягивал, скорее игрался. Он двигал пальцами медленно, разводил их, сгибал, искал ту самую точку, которая заставляла Тэхёна скулить в подушку. Когда он наконец коснулся простаты, омега вздрогнул, и его тело сжалось вокруг пальцев.

— Вот так, — прошептал Чонгук. — Сейчас. Потерпи.

Он убрал пальцы и, смазав себя, пристроился сзади. Его член, тёмный и блестящий от смазки, коснулся растянутого входа, и оба замерли на мгновение — в ту секунду, когда время останавливается, а мир сужается до одной точки предстоящего соединения. Потом Чонгук толкнулся вперёд — медленно, но неумолимо, — и вошёл до самого конца в одно долгое, плавное движение.

Омега заскулил. Не от боли — от полноты, от того чувства, когда тебя заполняют целиком, когда между вами не остаётся ни миллиметра пустоты. Чонгук замер, давая ему привыкнуть, и поцеловал его между лопаток.

— Ты в порядке?

— Да... двигайся... пожалуйста...

И он начал двигаться. Сначала медленно, почти лениво, выходя почти полностью и снова погружаясь до основания. Его бёдра задавали ритм — размеренный, глубокий, — и Тэхён подстраивался под него, толкаясь назад в такт. Их тела двигались в унисон, как два кусочка пазла, которые наконец нашли друг друга. Кровать скрипела под ними, простыни сбились, а снаружи всё так же шумел океан и кричали чайки.

Чонгук наращивал темп постепенно. Его пальцы впивались в бёдра Тэхёна, оставляя следы, которые завтра превратятся в синяки, но сейчас — сейчас это было именно то, что нужно. Он наклонялся, целовал его плечи, шею, ухо, и его дыхание обжигало. Тэхён стонал — громко, не сдерживаясь, — и рука Чонгука скользнула вперёд, обхватывая его член.

— Я болен тобой, — выдохнул Чонгук, и это прозвучало как заклинание.

— Всегда друг другом, — отозвался Тэхён, и это было признанием, клятвой, обещанием.

Но Чонгук не дал ему кончить. Он почувствовал, как тело Тэхёна напрягается, как дыхание становится рваным, и резко убрал руку с его члена. Тэхён всхлипнул от разочарования и дёрнулся под ним, но альфа уже перехватил его за талию, переворачивая на спину одним властным, почти грубым движением. Тэхён оказался на лопатках, глядя на него снизу вверх расширенными, пьяными от страсти глазами. Чонгук навис над ним, уперев руки по обе стороны от его головы, и его лицо было жёстким, хищным — лицом человека, который больше не собирается сдерживаться.

— Ты кончишь, когда я разрешу, — проговорил он низким, вибрирующим голосом. — Не раньше.

Он снова вошёл — резко, без предупреждения, — и Тэхён вскрикнул, вцепляясь ногтями в его плечи. Теперь ритм был другим: жёстким, глубоким, почти жестоким. Чонгук вбивался в него с силой, от которой кровать скрипела и билась изголовьем о стену, и каждый толчок вырывал из горла Тэхёна хриплый, сдавленный стон. Альфа наклонился и прикусил его нижнюю губу — не нежно, а сильно, до металлического привкуса, — и Тэхён застонал ему в рот, царапая его спину, оставляя на загорелой коже красные полосы.

— Скажи, чей ты, — прорычал Чонгук, не сбавляя темпа.

— Твой... только твой...

— Громче.

— Твой! — выкрикнул Тэхён, и его голос сорвался на крик. Глаза закатились, пальцы вцепились в простыни, и он кончил — сильно, бурно, без прикосновений, — выплёскиваясь себе на живот и грудь. Его тело содрогалось, мышцы сжимались вокруг члена Чонгука, и альфа, сделав ещё два грубых, резких толчка, последовал за ним с низким, гортанным рыком, изливаясь глубоко внутрь.

Он не вышел сразу. Остался внутри, тяжело дыша, и опустился на локти, накрывая Тэхёна своим телом, прижимая его к матрасу всем весом. Тэхён под ним дрожал, всё ещё всхлипывая от пережитого, и его пальцы, только что царапавшие спину, теперь гладили её — успокаивающе, благодарно.

— Чёрт, — выдохнул Чонгук, утыкаясь лицом в его шею. — Малыш, всё хорошо?

— Да, — Тэхён улыбнулся — устало, но счастливо. — Ты сделал именно то, что я хотел.

Чонгук приподнялся на локтях и заглянул в его глаза. В них не было ни страха, ни сожаления — только тихое, сытое удовлетворение. Он наклонился и поцеловал его в лоб.

— Люблю. Иногда слишком сильно.

— Никогда не слишком, — ответил Тэхён, притягивая его обратно к себе. — Никогда.

Они лежали так, сплетённые, мокрые, обессиленные, и вскоре сон накрыл их — мягко, как океанская волна. Солнце за окном медленно поползло к закату, пока они спали, и никто не тревожил их покой: ни чайки, ни ветер, ни весь остальной мир.

Тэхён проснулся первым. За окнами уже сгущались сумерки, и небо над океаном окрасилось в глубокий фиолетовый, с тонкой полоской розового у горизонта. В бунгало было тихо, только кондиционер жужжал да где-то вдалеке играла гавайская музыка с главного пляжа. Он лежал, прижавшись щекой к груди Чонгука, и чувствовал, как размеренно бьётся его сердце. Альфа спал, разметавшись, одна рука всё ещё лежала на талии Тэхёна, а вторая была закинута за голову.

Тэхён улыбнулся и, не удержавшись, потянулся — сначала просто, разминая затёкшие мышцы, а потом придвинулся ближе, прижимаясь губами к его плечу. Чонгук пошевелился, издал низкий, сонный звук, но не проснулся. Тогда омега поцеловал его ещё раз — в ключицу, в шею, в подбородок, — и его ладонь скользнула по груди альфы, поглаживая, лаская.

— Ммм, — Чонгук наконец приоткрыл глаза и, увидев над собой улыбающегося Тэхёна, самодовольно усмехнулся. — Ты опять меня будишь. Это входит в привычку.

— Ты проспал до вечера. Я соскучился.

— Мы спали вместе.

— Этого недостаточно.

Чонгук хмыкнул и притянул его к себе, обнимая и утыкаясь носом в макушку. Они лежали так несколько минут, просто наслаждаясь близостью. Тэхён гладил его по плечам, по спине, зарывался пальцами в волосы, а Чонгук отвечал тем же — его ладони скользили по телу омеги, изучая, согревая, обожая. Они начали целоваться — лениво, неторопливо, — и их руки стали смелее. Чонгук перевернул Тэхёна на спину, нависая над ним, и уже наклонился, чтобы поцеловать его в шею, когда кровать издала звук.

Сначала это был просто скрип — такой, какого следовало ожидать от деревянной мебели в тропическом климате. Но потом скрип перешёл в треск. Зловещий, необратимый.

— Чонгук... — начал Тэхён, но было поздно.

С громким, протяжным хрустом деревянная рама поддалась. Одна из опорных досок треснула, за ней — вторая, и матрас вместе с ними провалился вниз, в облако из перьев, вырвавшихся из распоротого белья. Белые пушинки взметнулись в воздух и начали медленно оседать, как снег.

На мгновение наступила тишина.

А потом они оба расхохотались.

Тэхён смеялся, лёжа на сломанной кровати, и перья прилипали к его волосам, к плечам, к щекам. Чонгук, всё ещё нависавший над ним, уперев руки в провалившийся матрас, трясся от смеха, и его глаза сияли той самой, мальчишеской радостью, которую он позволял себе только наедине с мужем.

— Блять, — выдохнул он, глядя на масштаб разрушений. — Придётся возмещать. Гостиница выставит нам счёт. И я даже не знаю, в какую графу это записать — «порча имущества в результате супружеских обязанностей»?

— А я тебе говорил быть сдержаннее, Чонгук, — Тэхён вытер выступившие от смеха слезинки и, поймав губами перо, которое опускалось прямо ему на нос, сдул его в сторону. — Но нет, ты же у нас ненасытный. «Моё неутолимое желание тобой, малыш». Вот результат твоего неутолимого желания. Мы сломали кровать.

— Мы? — Чонгук приподнял бровь. — Ты так говоришь, будто сам не царапал мне спину и не кричал «глубже». Я, между прочим, был очень сдержан. Для меня.

— Для тебя? — Тэхён фыркнул. — Если это для тебя «сдержанно», то я боюсь представить, что будет, когда ты решишь не сдерживаться вообще.

— Обещаю, ты не будешь разочарован, — Чонгук наклонился и поцеловал его в кончик носа, на котором всё ещё сидело крошечное белое пёрышко.

Они снова рассмеялись, а потом, всё ещё посмеиваясь, кое-как привели себя в порядок. Чонгук натянул шорты, Тэхён набросил на плечи его гавайскую рубашку, и они выбрались на веранду — подальше от облака перьев, которое всё ещё кружилось в воздухе. Чонгук набрал администратора и с серьёзным лицом, совершенно не вязавшимся с его видом — босой, с парой пушинок в волосах, — сообщил, что в бунгало номер семь сломалась кровать и что они «полностью возместят ущерб, вероятно, бракованная древесина». Тэхён, сидевший на ступенях и стряхивавший пух с плеч, прыснул в кулак. Администратор, судя по голосу, поперхнулся, но пообещал всё уладить.

Оставшееся время они провели на этих самых ступенях, опустив ноги к воде. В руках у Чонгука была бутылка местного рома, у Тэхёна — кокос с трубочкой. Над океаном зажигались первые звёзды, и они сидели молча, просто наслаждаясь этим моментом — тем, как пахнет море, как скрипят доски веранды, как волны лижут сваи где-то внизу.

— Знаешь, о чём я думаю? — спросил Тэхён, не отрывая взгляда от горизонта.

— О том, что нам придётся спать на полу?

— О том, что год назад я даже не мог представить, что буду сидеть на Гавайях, смотреть на звёзды и смеяться над сломанной кроватью.

Чонгук отставил бутылку и повернулся к нему. В свете фонариков, развешанных по веранде, его лицо было мягким и каким-то особенно родным.

— Я тоже не мог представить. Я думал, что моя жизнь — это сплошной пиздец. Но появился ты – чудо юдо.

Если честно, Чонгук за эти полтора года вообще перестал с ним сдерживаться. Абсолютно во всём.

— Я не появлялся. Меня тебе передали. Помнишь?

Чонгук поморщился.

— Не напоминай. Я был идиотом.

— Ты был продуктом своей среды. Но да, ты был идиотом.

Они замолчали, и Тэхён, подавшись вперёд, поцеловал его в плечо. Чонгук обнял его и притянул ближе.

— Завтра я хочу на серфинг, — вдруг заявил Тэхён.

Чонгук поперхнулся ромом.

— Ты? На серфинг? Ты, который боится глубины?

— Я не боюсь глубины. Я просто предпочитаю знать, что подо мной дно. И вообще, я хочу попробовать что-то новое. Мы на Гавайях, Чонгук. Здесь все сёрфят.

— Здесь все пьют кокосы и лежат в гамаках. Серфинг — это для местных.

— Трусишь?

Чонгук прищурился.

— Ты сейчас бросил мне вызов?

— Возможно.

— Тогда завтра в восемь утра мы на пляже. И я покажу тебе, как падать с доски с достоинством.

Утро началось с солнца, которое ворвалось в бунгало, как непрошеный гость, — яркое, жаркое, настойчивое. Чонгук, кряхтя, натянул на голову подушку, но Тэхён уже был на ногах, полный энергии, и стаскивал с него одеяло.

— Вставай! Ты обещал серфинг!

— Я был пьян.

— Ты выпил полбутылки рома. Ты не был пьян.

— Я был эмоционально пьян. От любви. Это считается.

— Не считается. Вставай.

Через полчаса они уже были на пляже — главном, с белым песком и пологими волнами, которые были идеальны для новичков. Инструктор, здоровенный гаваец по имени Кала, выдал им доски, объяснил азы и теперь стоял по колено в воде, наблюдая за их мучениями с улыбкой человека, который видел это тысячу раз.

Чонгук, к собственному удивлению, поймал волну с третьей попытки и даже простоял на доске несколько секунд, прежде чем рухнуть в воду с громким плеском и диким, мальчишеским смехом. Тэхён, напротив, падал с завидной регулярностью, но каждый раз выныривал, отплёвываясь от солёной воды, и снова карабкался на доску с упрямством, которое Чонгук так в нём любил.

— Ты похож на мокрого кота! — крикнул ему Чонгук, когда Тэхён в очередной раз вынырнул, кашляя.

— А ты на выброшенного на берег тюленя! — парировал Тэхён.

Кала, глядя на них, только покачал головой и пробормотал что-то о «сумасшедших туристах».

Они прозанимались до полудня, пока солнце не стало невыносимым, и потом, обессиленные и счастливые, рухнули на песок под зонтиком, заказав себе по огромному кокосу. Чонгук, мокрый и взъерошенный, был похож на пирата, сошедшего на берег. Тэхён, с обгоревшим носом и солёными волосами, — на русалку, которая ещё не научилась плавать.

— Мы должны будем вернуться сюда, — сказал он, глядя на океан. — Через год. Или через два. И снова попробовать.

— Через год у нас будет ещё один ребёнок, — ответил Чонгук, и его голос прозвучал так, словно он только что это осознал.

Тэхён повернулся к нему. В его глазах заплясали искорки.

— Ты прав. Будет. И мы привезём его сюда. И Ынсона. И покажем им, где их папа Чонгук впервые встал на доску и продержался целых три секунды.

— Четыре, — поправил Чонгук.

— Три с половиной. Я засекал.

Они рассмеялись, и их смех смешался с шумом прибоя, с криками чаек, с музыкой, доносившейся из прибрежного кафе. Где-то далеко, в особняке Чон, их ждали дети, семья, дела. Но сейчас они были здесь — на краю света, вдвоём, — и это было именно то, что нужно.

Вечером, после ужина в маленьком ресторанчике на пляже, они вернулись в своё бунгало. Новая кровать стояла на месте — крепкая, массивная, явно рассчитанная на то, чтобы выдержать что угодно. Чонгук, увидев её, усмехнулся.

— Думаешь, выдержит? — спросил он, обнимая Тэхёна сзади.

— Думаю, у нас есть шанс проверить, — ответил омега, откидываясь на его грудь.

И они проверили. На этот раз — медленно, нежно, с той особенной, ленивой страстью, которая рождается из усталости и бесконечного доверия. Они целовались долго, не спеша, и их движения были плавными, как волны за окном. Чонгук шептал ему что-то на ухо — то ли признания, то ли просто слова, — и Тэхён, закрыв глаза, таял в его руках.

Кровать выдержала.

И они заснули в объятиях друг друга, пока за окном шумел океан, а звёзды над Гавайями светили так же ярко, как в ту ночь на чердаке — только теперь они больше не завидовали. Теперь у них была целая вечность впереди, и они собирались прожить её вместе.

Конец.