Без любви.

Странное ощущение пустоты сводило с ума. Внутри будто находился железный комок вместо главного сердца, бьющегося в такт, и упадок сил взводил мотивацию утопать в этом гнусном куске боли, растекающемся мгновением века. 

Мелодия в груди не звучала трепетно, при чём-то важном вокруг была мгла. Партии рассеивались в интонации, а в этой ноте мнимые человечки-проблемы, не испытывающие ничего, кроме желания найти и справиться только с собой самим, расходились, забившись в угол, но не от своих страхов, а разбегались по округе в мучениях тех страдальцев.

Вернувшись к главному, у Дани всегда была мечта найти дорогого, ценящего человека в попытках заполнить каверну. Она цеплялась в душу ещё давно, словно он родился с ней, вбитой в голову, подобно пустышке в бутылку, и это было ориентиром на всю оставшуюся жизнь.

При себе хотелось романтики из типичных классических романов о принцах и принцессах. Желалось стать главным героем на белом коне, убрать все косяки реальности в глазах своей половинки и закрыть взор на изъяны, став тем самым в чужом уме зачарованной вселенной жести.

Однако время идёт, и восприятие  наконец рушится, слегка искажаясь. Хоть всё и изменилось после одной попытки, разоблачилось в крах идеалов. Внутри не погасла агония, утихая не таким пеплом в азарте досады к обратному, как раньше, в происшествии появления иного в жизни рыжего, состоящего лишь из проблем, на которые хотелось смотреть часами, нарождались лазейки.

Руслан стал той ещё занозой в заднице, когда свалился на голову Кашина. Сумбур, грязь и шалость лепились в определённой персоне каплями волшебства и значительного уродства поведения. Парень стал тем тяжёлым наркотиком для некоего зависимого им заядлого правильного отличника, существующего в коробке других представлений и личных стремлений.

Первое ощущение чего-то настоящего разочаровало голубоглазого грубой реальностью, но он не мог отпустить, не мог перестать и остановиться, в конце концов, бросить того косяком об асфальт и думать о том, как конфетный период закончился убийством его личности. 

Якобы на самом деле все рукописи вещали об ужасах такой любви, которая скрывалась годами и кончалась не лучшим путём. Впрочем, это навсего манило новые переживания и образ, пропадающий в миг. 

Фраза «просто друзья» засела триггером в голове, отдаваясь отголосками голоса. Очередная кошмарная ссора от ревности заканчивалась сжиманием у кого-нибудь на хате, и все клали хуй на важность выслушать сейчас другого.

Их отношения были похожи на пустую увлечённость друг другом без нежности и заботы, давящей в нутро. Однако те, возможно, хотели иного, между тем не брались за соответствующее при наличии подхода.

Чужая кисть сжалась на грудках, притягивая тушу ближе, почти воедино, сократив расстояние. Руслан скалится, его глаза начинали гореть ярым чёрным огнём в коричневых смолях, означающим что-то нехорошее. 

С его уст тянет злостью, он будто вдыхает все части спокойствия своими сетчатыми лёгкими, разрезая воздух едким запахом сигарет и послевкусием ментола.

— Почему ты тёрся у Арины? Может, ты изменяешь мне именно с этой шлюхой? — Рыком кричит парень, стягивая кисть сильнее — ссоры без смысла и аргументов уже обыденность в их бытии.

Ока Дани путаются, они бегают по теням в отражении стен с силуэтом, превращаясь в нейтральные и безразличные, с трудом расплывчатые очертания искусителей дьявола.

— Какая тебе разница? Напомнить, что ты сказал о том, что мы между собой никто не многочисленнее, чем «товарищи»? — Звук дрожит под напором, ноги становятся ватными только от тона, поддаваясь прессингу.

Тушенцов резко толкает тело к части стенки, громко хлопая им о что-то, сдавливая и сокращая на мгновения, заставив рыжего поежиться от боли. 

Кашин корежится в острой гримасе, ухватываясь за вымышленную опору, сцепляя пустоту, но дыхание шатена становится глубже, глядя на несуразицу и голубые, беззащитные искры, полные испуга, цепляющиеся в ответ.

Мужчина с волшебной энергией вцепляется в губы, также без эмоций и прочих контекстов. Словно так нужно, будто так и следует в развитии поворотов, и это его единственная цель в жизни, полной нерешённости — действовать не вдумавшись.

Их языки танцуют в бальном танце, сливаясь и вкушаясь своим привкусом сладости с чувствами горечи, но это не значило большего, даже не давило на примирение или возвращение чувств. Скорее, порыв, готовый пуще прежнего разбушевать бурю турбины Руслана, залегшую на дно. 

А возможно, грёза разобьётся заново вдребезги на маленькие осколки от проявления ревности, а затем раскроется в другой эмоции, значимой великолепному существительному «любовь».

Старший внезапно поднимает младшего на ладони, как пёрышко, перекладывая на кровать, прогнувшуюся под весом мимолётной аркой с экспрессивным скрипом мебели.

Его наглые руки лезут под одежду, сжимая ткань вместе с кожей, сравнимой с вулканической лавой. Они ведут по шрамам от прошлых ссор, по панике в думах нижнего и обломках чувств.

Это тоже был рисованный шаг, не дающий ничего, кроме страданий. Он смирился, ходя по тонкому льду, треснувшему вмиг, поджидая момента своей правоты, но его не было и помимо.

Тогда приходилось меняться местами в положении ссоры, ведь слишком Кашин слаб своим высоким эго и уставами, пусть даже он требовался во внимании от него — получал то его в любом случае различными путями.

Кисти подобно рвут тонкую вуаль,  раскрывая картину маслом смазанных красок. Кареглазый тёмными смолями прожигает дыру в чём-то своём и незнакомом до боли, смотря на тонкие куски подобия одежды, разбросанные по полу.

— Никак не могу привыкнуть к такому повороту твоего организма, — Говорит он, меняя голос на хриплый шёпот, оттянув бельё. 

Ладонь сжимает промежность, пока на физиономии расплывается похоть. Он проводит несколько мгновений рукой по ней, получая удовольствие.

Нижний скулит, подзывая и доказывая свою слабость, дав нужный напор. Даня сам выдаёт себя своими действиями и реакциями, понимая бесполезность сокрытия того, как ему нравится сцепление.

— Чёрт, ты так хорошо звучишь… Течёшь весь, быстро подготовился… — Хмыкает Руслан, только подтверждая факты.

На минуту кажется, что Тушенцов стал менее агрессивным, но его влажные касания продолжались с той злостью, которая накалялась с секундами на протяжении долгого промежутка. Он просто вовлекался в процессе.

Мужчину манит чужой шлейф, ведёт вся эмоциональность рыжего с каждым касанием, заводя пуще прежнего в тупик. Хоть это и было не главным событием, последний пьянел сверху от пунцового румянца на щеках пассива. 

Входя пальцем, предварительно смазанным в чём-то приторном, хлюпком и клубничном, в гладкое отверстие, внутри пробегают тысячи мурашек, щекоча кожу, явственно играя с ней темпераметрами от лёгкого мороза внутри.

Старший не может терпеть чего-то стандартного: все входы и выходы в бутон с одним темпом сужаются до единицы большего и странного желания с непонятным толкованием подтекста, нескончаемости.

Комната и тела отрезаются лишь до них двоих от живого мира, тут увлечённых друг другом в эйфории реакций. Дерево половиц скрипит под напором сверху, а шатен опускается на колени вниз и выходит с выразительным щелчком пальца, пристраиваясь к устью чего-то невероятного поцелуями с языком, тесно подбираясь к шикарному жемчугу. 

Руслан пихается языком туже, пройдясь параллельно по складкам и неровностям под утвердительные стоны партнёра. Он вкушает, иначе подтягиваясь горячему органу, нуждающемуся в ласке и спасении.

— Руслаш… Почему? Ты ведь был готов меня разорвать от злости? — В звуках выдаёт младший, заикаясь, получив ответный толчок внутрь вплотную языком и обхват ладони со стороны последнего, сжав тонкую, короткую копну волос.

Тело кипит, как огонь в месте взрывного происшествия, объединяясь. Даня подрагивает, пытаясь ухватиться ещё сильнее. Его кисти лишний раз сжимаются на простыне, оставляя полумесяцы в помятом одеяле.

— Извинения, чтобы не оставил меня и не сбежал. Я осознал, что не прав без доказательств, — Монотонный говор в него, не значивший ничего, кроме дополнения атмосферы. Однако на голубоглазого он влиял важнее местности. Ясно ведь, сто процентов пиздит про уяснение на уровне.

— Но ты ведь мог поступить по-другому… Тебе не обязательно делать так… — Мысли опять сталкиваются в ком, разруливая всё в кашу, сталкиваясь со стонами и выпираниями навстречу. Не хотелось верить, что он опять обошёл их скандал не решением.

— Ты настолько глуп? Пора повзрослеть и не жить в радужном мире с любовью из книжек. Что тебе сейчас не нравится? Разве не ты ли искал себе шалаву для утешений? Чувствуешь, как вся эта грязь — твоё тело — связывает с ужасными инстинктами? Дань, да ты просто ебливая сучка, которая ищет самого себя, тебе не нужен кто-то для этого. Благословляй богов с моей стороны, что я вообще подумал об утешении и извиняюсь хотя бы так.

Дополняя рыжий, только сжимается у его бесшовного рта и диалекте без кости. Он верен, младшему симпатична нужда в этом без слов с мыслями заключения. 

Пиком становится последняя точка, вбивающая в такт пульсации. Тушенцов впивается в него как во что-то должное для последнего, словно если отпустит сейчас, не добьёт все соки и потеряет навсегда.

Он выдаёт окончательные вздохи лёгкой манерой, распробовав витающее состояние в воздухе удовольствия в таких ужасных случаях.

На чужих очах выпускаются слёзы от удовольствия голубыми икринками, выливаясь на поверхность. Кашин сжимается в палочку, толкая рукой макушку шатена машинально, потому что тот попал куда приятнее, и хотелось больше этого порхания бабочек в животе с их вливанием в такт. 

Несколько таких попаданий убивают все рассудки Дани, делающего это уже специально. Он доводит до конца себя своими силами, нежно погладив Тушенцова после отстранения, пытаясь отдышаться.

— Ммм… Ладно, и такие извинения приму, только следи за зубами в следующий раз. А к Арине я лезть не буду, не думай, она мне вообще не всралась. Я просто хотел тебя вывести, ну знаешь, внимание, всё такое, — В глубоких вздохах мурчит Даня, понимая, что глаза Руслана опять наливаются чем-то ехидным