Без лишних слов

Прохладный вечерний Монако ласкал тёплыми порывами ветра уставшее лицо. Под балконом гудел разгорячённый летним солнцем город, взрывались овациями трибуны, стоило любимчику внимательных глаз вырваться вперёд или уступить противнику. Там, на пылающем асфальте значения измерялись в тысячных секунд. Уступить - почти равносильно тому, чтобы проиграть, подставив голову под заточенное лезвие критики тех, кто в тебя верил. Тех, кто самозабвенно отдавал всю надежду и любовь, а иногда и тех, кто закладывал деньги, ожидая, что их вера принесёт ещё и прибыль. А проигрыш, будь он твоей виной или банальной случайностью, всегда вешали на одного - того, на кого ставили. Оглушительный шум моторов пронёсшихся по трассе болидов отдаётся в голове нарастающей пульсацией. Тошно, омерзительно, извиваясь пронырливым червём под рёбрами копится усталое раздражение, царапая толстыми шипами озлобленности внутренности. Он - хищник, лишённый любимого процесса охоты - преследования, чувствовал себя выброшенной на берег рыбой, вынужденной молча ждать и смотреть. Пальцы сжали перила, взгляд потемнел, отражая неустанно бушующие в душе противоречия. Палящее солнце, играя бликами на разноцветных боках высокоскоростных монстров, гонящихся по кайме трассы, задорно посмеивалось над светлоглазым мужчиной, ослепляя.

Макс Эмилиан Ферстаппен, лишённый возможности проехать хотя бы один круг в гонке, стоял на балконе уже несколько десятков минут, почти с самого момента своего возвращения. На вопросы и просьбы инженеров ответ был простым и лаконичным: "Разбирайтесь с этим дерьмом сами". И хотя в хитром взгляде Мекиса плясали огни слишком явного раздражения, сказать что-то гонщику он был просто не в силах. Пальцы разжались, отпуская перила, сошлись в тесной хватке кулака и упёрлись под широкой челюстью, придерживая тяжёлую голову. Взгляд, устремлённый на трассу, без устали искал того, за кем неизменно следил каждый раз после схода. Кроваво-красный, едва не светящийся под Монаковским солнцем болид держал цепкий взгляд словно на привязи. Каждый раз, стоило шестнадцатому номеру мелькнуть на повороте, как по коже разливалось приятное, мягкое чувство слабости. Ферстаппену нравилось чувствовать это странное удовольствие от возможного успеха близкого человека. Нравилось думать наперёд, как сыграет на всё побережье два знакомых гимна, засигналят машины, поздравляя своего покорного слугу и благодаря за новую, опьяняющую победу. А после пропахнет горькостью шампанского квартира и мебель, снова разлетятся по углам вещи, на общую полку встанет новый трофей. Максу нравилось думать о нём, и направление мысли в общности разницы никакой не имело. Голландец вернулся в квартиру ненадолго, мысленно рассчитал, что пропустит всего два круга, пока доберётся до кухни и наполнит опустевший стакан. Однако, к своему возвращению, на новом круге увидел лишь одну ferrari из двух. Из раза в раз прокручивая в голове до секунд рассчитанное время, мужчина пытался понять, что и как мог упустить. Второй круг подряд знакомого болида он не замечал. Напряжение натянулось тугой струной под рёбрами, непроизвольно к переносице сошли брови.

Цепкий, отточенный тысячами гонок взгляд анализировал трассу из круга в круг, пытаясь убедить себя в ошибке, простой невнимательности. Но не выходило. Ферстаппен знал себя слишком хорошо, чтобы поверить, что действительно ошибся, что действительно смог пропустить яркое пятно, затерявшееся в тенях других. Тяжёлый вздох прокатился по просторному балкону, ускользнув вместе с очередным порывом ветра в сторону спокойного моря. На трансляции, затопившей экран смартфона показывали повтор столкновения. Прикрыв глаза всего на мгновение Макс позволил себе короткую череду благодарности кому-то свыше за то, что всё обошлось малой кровью. Предвкушение шума и радости сменилось осознанием чёрной тучи, весьма неохотно, судя по прошедшему времени, тянущейся домой. Может, вовсе не придёт? Это было бы на него не похоже, но Ферстаппен не стал бы убеждать себя в том, в чём уверен не до конца. Он давно перестал понимать Шарля так, как понимал себя. Был тому виной возраст или вынужденное затишье длинной в несколько долгих лет, но это непонимание нередко приводило к недооцениванию, позволяя Максу воспринимать чужую проблему с той же высоты, что и свои. Мог ли Леклер отказаться от возможности прийти именно по этой причине? Ожидал от голландца "Ферстаппеновской" сухой оценки, или был просто не в настроении находиться рядом с человеком, не отличающимся удачей от него самого. Челюсть сжалась болезненно сильно, Макс поймал себя на том, что не дышал, хмуро вглядываясь в янтарную гладь коньяка, заполнявшего стакан наполовину.

От мыслей отвлёк щелчок замка. Голландец сделал несколько шагов от балкона, замерев посреди просторной гостиной. Квартира осталась безмолвным свидетелем пронёсшейся от стены к стене удручающей ауры. Вошедший тише обычного, обозначивший свой приход лишь звучным ударом ключей о поверхность комода, Леклер разулся с самым невозмутимым видом, что встречал после его проигрышей Макс. Тихая поступь из коридора — и взгляд зелёно-голубых глаз впился в серые. Тишина растянулась сильнее, вмещая в себя все невысказанные эмоции, все обиды и разочарования, скопившиеся за сегодняшний день. Весь буйствующий гнев Ферстаппена, выведенного из гонки сразу после её начала, вся немая боль Шарля, из-за ошибки лишившего себя шанса на победу. Ласковый ветер в хрупкой попытке разрядить атмосферу обдал замерших посреди комнаты людей лёгкой прохладой. С глухим звуком на стол опустился так и не допитый стакан. С шуршанием ворса ковра сократились шаги.

Макс потянулся первым, коснулся обречённо расслабленной ладони в немом, слегка неловком жесте поддержки. Он никогда не умел давать того, что могли другие, не понимал, что конкретно от него требуется в той или иной ситуации. Не знал, как может описать то безграничное раздражение на мир, вызванное бесконечной усталостью любимых глаз. Пухлые губы поджимаются в тонкую линию, к переносице сползают брови, делая взгляд ощутимо тяжелее. Он скользит от пола к глазам. Таким, какими Леклер смотрит на всё происходящее: спокойным, обманчиво мягким. Досада болезненно осадила Ферстаппена, застряв рыбьей костью в горле. Глупо с его стороны каждый раз рассчитывать на что-то особенное, верно? Но в груди рябит от желания что-то добавить, чем-то разбить эту ледяную стену, выстроенную в целях защиты от бесконечно утомляющего окружения. Может, вообще трогать не стоило? Мысли мечутся в голове, словно осы в разворошённом улье. Лицо голландца, впрочем, было пустое, зеркально Шарлю не выражающее бушующих внутри сомнений. Но Леклер почему-то неожиданно улыбается. Слишком медленно, слишком нежно, словно не жест, а реакция на отсутствие изменений после него вызвала у мужчины эти эмоции.

— Tu es si mignon quand tu n’obtiens pas le résultat tout de suite, — Макс сглотнул застрявший в горле ком.

Мурчащий, ласковый голос говорил с ним на французском часто, и хотя за долгие годы жизни в Монако выучить достаточно хорошо язык Ферстаппен не смог, научился неплохо его понимать. Различать интонации, часто повторяющиеся слова и фразы, западающие в сердце особенно сильно больше от тембра и тона, чем от самого смысла слов. Сейчас же мужчине оставалось лишь надеяться, что в вечернем полумраке квартиры лёгкий румянец его щёк был не заметен. Слова, способные сорваться с уст любого, кого бы знал гонщик, не возымели бы никакого эффекта, если не произносились бы им. Его голосом, с этой чёртовой интонацией, с этой блядской мягкой, кошачьей улыбкой.

— Хочешь, уедем из города? — Шарль оценил оказанную откровенность, двинулся вперёд, обхватив свободной ладонью руку партнёра.

Он хотел. Не потому, что его терзали дерущие голову мысли и терроризирующие душу разочарования, а потому что понимал, как много смысла в этих словах. Их мог бы сказать любой из друзей и знакомых, мог озвучить прохожий с улицы или родная мать — и они бы не значили ничего, кроме прямого смысла. Но в том, как говорил эту фразу Макс, была его душа. Его поддержка и желание показать — он рядом. Не скажет, что от него ждут, не обнимет и не пожалеет, утирая сопли и приговаривая о том, что всё будет хорошо, но неизменно будет рядом. Спрячет, укроет, защитит, выслушает. И для Шарля такой Макс особенный. Настоящий, без прикрас и романтизированного лоска. Это был тот самый Ферстаппен, безжалостно вытесняющий противника с трассы, таранящий болиды и едущий напролом всем правилам и регламентам. Тот, что с агрессией разъярённого льва готов отстаивать свою точку зрения, а после говорящий о любви на ломаном французском, потому что знает — для Шарля важна сама попытка, а не правильность произношения.

— Да. Конечно, хочу, — тихий, полный невыразимого тепла голос заставил обоих приободриться. Вечер должен стать лучше. Они оба хотят его исправить.

Серая, неприметная Audi скрылась из города уже через несколько часов, окольными путями объезжая трассы, откуда их могли заметить разбредающиеся после гонки фанаты. Погружённые в ночной лунный свет горы встретили молчаливых путников одинокой, пустой дорогой и желанной отдалённостью от огней живого, шумного города. Макс, сжимая одной рукой руль, второй удерживал ляжку Леклера, обосновав своё желание простым: «мне так спокойнее». Сам же Шарль впился взглядом в окно, бездумно выводя узоры на грубой коже покоящейся на его ноге ладони. Молочная луна задорно подмигивала с тёмного неба, оставаясь немым наблюдателем разворачивающейся в голове гонщика Ferrari драмы. Молчание для них давно перестало быть проблемой, превратившись в сплошное спасение. Ферстаппену не приходилось хмуриться в попытках подобрать слова, Шарлю не нужно было думать, как тактичнее объяснить причины и следствия своего дурного настроения. Тактильность - сначала так пугавшая и раздражавшая Леклера стала понятным следствием детства Макса, не умеющего выражать свои эмоции словами. Постоянные попытки начать разговор - злящие и вводящие в ступор стали для Ферстаппена поводом чаще слушать, позволяя запоминать и внимать, а не копаться в себе, жаждая найти то, чего не заложило воспитание.

Плоский пустырь вдали от города, найденный совместными усилиями несколько лет назад, встретил своих частых, и, возможно, единственных гостей лёгким сквозняком и по-летнему густым горным воздухом. Припаркованная машина медленно остывала, открытый багажник впускал в салон прохладные порывы ветра, расстеленный на сложенных задних сиденьях плед смялся, когда двое уселись на край. Мысли неслись в голове быстрее верного болида, обгоняя друг друга. Макс видел открывающийся вид далеко не первый раз, всё было таким же привычным, как и прежде, но сердце почему-то всё равно сбилось, как в первый раз. Шарль улыбается не задумываясь, вымученной, но неизменно счастливой улыбкой. Это место для них особенное, скрывающее сотни разговоров и обсуждений, озвученных шёпотом мечт и сорвавшихся с губ полустонов. Именно здесь Ферстаппен когда-то решился открыться. Именно здесь Шарль позволил себе ответное откровение. Голландец не уверен, но, судя по подрагивающей улыбке, об этом думал не он один. Макс смотрит на него секунд тридцать, чтобы вернуть пустой взгляд к городу. Тишина окутала их влажными коконами, покалывая утомлённые мышцы вязкостью неторопливо ползущего времени. Ферстаппен откинулся назад, оперевшись на вытянутые руки, в голове не изменилось ничего, но он видел своего неизменного собеседника слегка из-за спины, создавая ощущение свободного наблюдателя, притаившегося в тени.

— Ты снова от меня прячешься? — насмешливый тон и пол-оборота назад дают Шарлю полное преимущество. Макс, впрочем, не сдавая позиций, молчит, наблюдая с той же позы, как развернётся начатая Леклером атака, — Хэй, — развернувшись сильнее, мужчина приподнял брови, не скрывая хищной полуулыбки. Ответом ему становилась всё такая же тишина и прямой, ощутимый физически взгляд, жадно скользящий по лицу.

Монегаск всматривался в укрытое тенью лицо несколько минут, прежде чем двинуться ближе. Медленно, с изящностью хищника через разведённые в стороны ноги Ферстаппена переметнулось согнутое колено. Грациозно, с очевидной провокацией опустились на бёдра ягодицы. Шарль неторопливо опустил ладони у выставленных за спину рук соперника, замерев в нескольких миллиметрах от пухлых губ. Серые глаза сжирали его жадно, дыхание Макса сбилось, стало тяжелее, мышцы напряглись, выдавая, каких усилий ему стоит это напускное безразличие. Леклер обожал создавать этот потрясающий диссонанс: «Привыкший выгрызать зубами победу Макс Ферстаппен оттягивает момент триумфа как можно сильнее, желая сполна насладиться процессом сопротивления».

— Ты ходишь по грани, liefje, — Шарль замер, сглотнув скопившуюся слюну. Всё как всегда. Сероглазому поганцу хватило всего одного ответного удара, чтобы выбить землю из-под ног. Теперь дыхание сбито у двоих, а глаза взаимно одержимы близостью и болезненно, мучительно жгутся от холода дистанции губы.

— Я люблю рисковать, mon chéri, — уголки губ Макса дрогнули, маска дала трещину, всего секунда — и рывок вперёд позволил им слиться воедино.

Горячие от напряжения руки Ферстаппена заскользили по спине и лопаткам, поднялись к затылку, притягивая ближе, не позволяя вырваться из пленительного, дурманящего поцелуя. Он целовал одержимо, грязно, с жадностью выжившего в пустыне, наконец сумевшего припасть губами к живительной влаге. С остервенением борца, наконец достигшего своей главной победы. Шарль дёрнулся от секундной боли, язык обдало привкусом металла, без которого с Максом не обходился ни один поцелуй. Ладони Леклера зарылись в короткие волосы, сжимая у корней. Ответом в губы ему стало не то шипение, не то рычание, и ещё более грубый напор. Зелёные глаза с тонкими ветвями голубого оттенка закатились под веки, позволяя Максу забрать очередную победу себе. Шарлю не жалко проиграть в одной маленькой битве, ведь он навсегда останется победителем в войне. И, в чём он убеждался уже далеко не единожды, эту решающую победу, знаменитый своим агрессивным желанием быть лучшим, Ферстаппен отдаст ему с бессовестной простотой.