Без десяти минут

Работа моя не то чтобы сложная, совсем нет. Знаю наверняка, что зарабатывал бы больше, пойди я в офис или даже на завод вместо того чтобы бегать с почтальонкой наперевес, но поверьте мне на слово, моя работа тем и хороша, что простая и быстрая. Я не из тех, кто любит простаивать. Есть что-то романтичное в том, чтобы мчать туда-сюда по городам, пока роса сияет в утреннем свете, а прохладный ветер жжет легкие. Куда лучше стереть ботинки до дыр, чем тухнуть в маленьком кабинете под светом потолочной лампы.

Задача у меня самая простая — бродить от человека к человеку и передавать им весточки. И какие вести! Почтальонка на плече легка, как никогда, болтается на ветру, словно пустая, но она никогда не пуста. Я сам бережно укладываю туда конвертики один за одним, а затем с легкой душой и чистой совестью водружаю на плечо. 

Тогда день был не из легких, но потому и запомнился мне надолго. Знаете ведь сами, у каждого есть та самая история, которую хочется рассказать, как только представится шанс. Про сумасшедшего клиента или доброго старика, протекший потолок или потерянную ручку. С моей работой таких историй горой, на каждого человека на земле найдется по одной, и я каждой из них дорожу и записываю в блокнотик. Я ношу письма, а значит вижу и мир, и людей. И каждый из них — такой другой, но такой одинаковый. Хотя, возможно, в этом виновата специфика моей работы.

Понимаете, я не ношу квитанции и газеты, не стучу в двери и не оставляю конверты в почтовых ящиках. Моя задача — передавать все из рук в руки и убеждаться, что адресаты читают письма здесь и сейчас. Каждую строчку, от и до, и усваивают урок. Мои письма находят их тогда, когда будет нужно, и я появляюсь на горизонте за десяток минут от неминуемого. Ветер дует мне в спину, компас указывает, куда мне идти, а дорога сама стелется перед моими ногами. Куда бы я не пошел, я приду туда, куда нужно. 

Почтальон из меня отменный. И каждый рад меня видеть. Скачу я на лошади, карабкаюсь по камням или залезаю в окно, все остаются довольны. Когда-то там, на самой границе жизни и смерти.

И в тот день, тот, что не из легких, я очутился среди пустых, тихих домов, на улице неподалеку от границы с Техасом. Песок рядом уносило непрестанным ветром, солнце пекло и слышен был лишь хруст моих шагов да скрип вывески на пустом салуне. Я засунул руку в почтальонку и вынул оттуда пожелтевший конверт с крупной коричневой печатью, расплывшейся во все стороны толстыми мазками. Не было ни адреса, ни указаний, лишь крупными буквами начертано «Однорукий Джим». Я повертел конверт еще, потряс, вдруг внутри было что-то еще, и поднес к носу. От бумаги пахло порохом, потом и дорожной пылью, и я чихнул, вовремя отвернувшись.  

Однорукий Джим… мне тогда сразу показалось, что я знаю, чем закончится эта история. Я вновь огляделся: кругом не было ни души, и за милю никого не видно. Сплошная тишина и солнечный жар окутывали меня с ног до головы и туманили разум. Мое время текло неминуемо, отсчет десяти минут уже давно пошел. Я зашагал наугад, куда понесли ноги. Шел по истоптанной песчаной дороге, шаркая кожаными ботинками и поднимая клубы пыли, добрел до салуна и заглянул внутрь через покосившуюся дверную створку, рассматривая пустую комнату. Лишь пыльные столы, залитые солнечным светом через провалившуюся в местах крышу, и перевернутые табуретки, составленные друг на друга наподобие нелепых башен. На стойке виднелись мутные треснувшие стаканы, а на крючке у самого входа висела одинокая широкополая шляпа. Я стянул ее с осторожностью и вынырнул обратно — снаружи, залитая солнечным светом, шляпа казалась удивительно чистой и соломенно-желтой. Отряхнув ее полы от пыли, я осмотрел ее вновь и нацепил на голову, чтобы солнце не слепило. 

По песчаной дороге пронеслась птичья тень, и я запрокинул голову, чтобы ее разглядеть. Орел проделал над городом круг и стал лететь в сторону пустыря, порой заворачивая назад, будто бы чтобы сделать вид, что ждет он именно меня. Прижав шляпу рукой, чтобы ту не унесло ветром, я побежал за ним. Других указаний у меня все же не было. 

Орел летел вперед, я спешил за ним, щурясь от поднявшегося ветра, и вскоре вдалеке показались то ли столбы, то ли деревья, а прямо за ними уверенно двигалась фигура поезда. Там-то я и разглядел двоих людей на лошадях. Они кружили в медленном темпе и порой один из них взмахивал рукой, указывая себе за спину. 

То-то же, мой клиент! Тогда я бросил шляпу и ухватился за сумку обеими руками. Я побежал к ним, на ходу выуживая желтое письмо из своей почтальонки, и замахал руками, выкрикивая имя Однорукого Джима. Мужчины остановились, когда я был в двадцати метрах, и переглянулись, а затем разъехались на приличное расстояние, встав лицом друг к другу. 

— Сэр! Вам письмо! — Я выкрикнул, чуть не споткнувшись. Конверт в руках трепыхался на вновь поднявшемся ветру. Однорукий Джим, — тот, что и впрямь с одной рукой, — обернулся на меня и прикрикнул:

— Катись отсюда, малец!

— Никак не могу, сэр! Письмо! 

Выдохшийся, я остановился у его лошади, чудом стоявшей смирно, и протянул ему конверт. Бросив поводья и смерив меня взглядом, Джим взял письмо и осмотрел со всех сторон. Лишь имя. И все.

— Кто пишет?

— Не могу сказать, сэр. Вы главное прочтите. Прямо сейчас.

Мужчина на другой лошади загоготал:

— Похоронное письмецо-то доставили, Джим! Давай, давай. Читай. Лишь там хорошее о тебе и скажут, падла.

Джим почти зарычал и швырнул письмо обратно в мою сторону, вместо него резко вынимая пистолет из кобуры и наставляя на обидчика.

— Катись в ад!

— Погодите! — Мне пришлось подпрыгнуть, чтобы схватить его за руку и дернуть пистолет вниз. Джим нажал на курок и шмальнул в землю, выстрел поднял птиц с постов железной дороги, и они с криками полетели прочь. Сам Однорукий Джим выпустил пистолет, чтобы не потерять равновесие, и вновь ухватился за поводья, пытаясь усмирить вызбрыкнувшусюся лошадь.

— Какого черта ты делаешь, дьявол? — Он взревел, глядя на меня. А я лишь снова торопливо протянул письмо в его сторону.

— У нас мало времени, сэр. Хоть откройте!

— Пошел прочь, мелкий ублюдок! — Рявкнул на меня Однорукий Джим, а затем наклонился ближе. Конверт спрятал его голову в своей тени, и ковбой оскалился, со всей злости плюнув мне под ноги. — Слушай сюда. Бери свою чертову почту и проваливай, пока я тебя не задавил к чертовой матери!

Вдруг раздался грохот, и Джим покосился назад, выпуская поводья. Его лошадь заржала, поднялась на дыбы, сбросила седока и помчалась прочь. А я стоял, замерев, когда пара брызг крови окрасила мое лицо. В конверте в моей руке теперь красовалась рваная дырка. Она же теперь была и у Джима в голове. Я перевел взгляд на письмо. Лишь чудом пуля не задела моих пальцев, зато конверт теперь тлел на глазах под этим жарким полуденным солнцем. Чужая лошадь зацокала рядом и на мою голову опустилась широкая ладонь. Она потрепала мои волосы, и когда я разжал пальцы, чтобы стряхнуть с них пепел, мужчина вдруг сказал.

— Две руки были б бедняге практичнее. Спасибо, малой. — Он отъехал от меня на метр, а затем обернулся: — Можешь забрать пожитки себе, мне его грязное барахло не сдалось.

Не первый раз мой клиент погибал, не успев дочитать свои последние слова, но легче мне не становилось. С меня же стребуют. Не успел я сделать и шагу назад, как вместо горячего песка вступил в зелень лесной поляны.

Меня обдало прохладным ветром, и я поежился. После жара пустынной долины оказаться в сыром лесу было, конечно, приятно. Я сразу залез в сумку и вытащил оттуда новое письмо — сверток березовой коры, смотанный переплетенной луговой травой. Длинные зеленые стебли были затянуты плотно, чтобы никто не подглядел. 

И тут из глубины леса я услышал равномерный глухой стук. Какая удача! Мне даже не нужно искать! Я пошел через заросли и ветви. Сквозь крону деревьев лился оранжевый свет закатного солнца, от растений чудно пахло, а на плечах у меня оказалась плотная белая рубаха, которая уже успела вся испачкаться в зеленом. Стук раздавался все ближе, и к нему присоединилось бодрое мужское бормотание и треск дерева. Я снова вышел из чащи и увидел седого крепкого мужчину, орудующего топором. Он ритмично бил им по дереву и напевал частушку, повторяя одни и те же строчки вновь и вновь. А когда заприметил меня, он остановился и вытер пот со лба. 

— Чого бродишь? Так и зарублю, не отыщут.

Я улыбнулся ему и протянул сверток. Меньше слов, больше дела.

— Чого это? Это кому? Мне, что ли? 

Я закивал.

— Немец, что ли…

— Гонец я.

Как его лицо вытянулось тогда! Он прижал руку к груди и запричитал, а потом стал гнать меня прочь.

— Пошел! Пошел! Неужто леший! Чур меня! Еще проклянешь, черт! 

И тогда поднялся ветер. Завыл так, что мужчина со страху отступил назад и стал махать руками в мою сторону.

— Вон! Вон! Чур меня! 

— Да глянь ты внутрь! Прочитай, да все!

— Кто я тебе, чтоб читать уметь! Поди прочь! 

И больше я ничего от него не услышал. Сосна рухнула на него с ужасным грохотом и придавила раз и навсегда.

Тогда я вздохнул от досады, а из ладони у меня вывернулся клест. Птица чирикнула и улетела на еловую ветвь, уселась там и стала смотреть на меня осуждающим взглядом. Я лишь пожал плечами и снова вздохнул, прикрыв глаза.

А когда открыл, очутился в темноте. Сверху на меня глядели звезды и громадная полная луна. Круглый шар в небе висел словно над моей головой и давил всем своим весом. В тот день мне совсем не везло. И раз, и два. Может, я хожу медленно, может, некоторым людям ни один некролог не поможет. 

От обиды я сел на мокрую траву. Уже опустилась роса, птицы утихли, зато в кустах проснулись цикады, и теперь они звенели хором, распевая каждая на свой лад. Мошка села мне на щеку, и я ее прихлопнул. А затем другая, потом третья. Я понял, что сидеть мне было не к чему: негоже время терять, меня ведь кто-то ждет. Поднявшись на ноги, я снова зарылся в свою почтальонку. В ней осталось последнее письмо — оно лежало в цилиндре, как в шкатулке, с красными словами поверх. 

Ноги сами привели меня к огороженному саду. Я выглянул из-за куста и увидел девушку, сидевшую на деревянном полу с раздвинутыми настежь дверями. Над ней на крючке висела тусклая лампа, при свете которой не то что читать, ходит не спотыкаясь нельзя было. Девушка сидела одна. Она перебирала длинные черные волосы пальцами и почти не дышала, порой отнимая руку от головы и нерешительно ощупывая пол рядом с собой. Пальцами она натыкалась на маленькую пиалу и задумчиво касалась ее, каждый раз одергивая руку и возвращаясь к своим волосам. Отчего-то ее движения заворожили меня, и я замер, забыв обо всем на свете. Тут она вздохнула и подняла голову, повернувшись в сторону моего куста. 

— Я слышала вас. Не прячьтесь.

— Хорошо, — я вынырнул тогда из-за куста и пошел навстречу. Девушка не встала, не отошла, лишь подтянула ноги под себя и села на колени, продолжив пропускать волосы через пальцы.

— Для вас письмо.

— Не жду я писем. Что было нужно, то мне уже сказали. 

Я закачал головой.

— Поверьте, я адресом не ошибаюсь.

Вынув из сумки цилиндр, я опустил его рядом с ней. 

— Если вам не будет сложно, читайте вы…

— Простите, но мне нельзя. 

— Я вам разрешаю.

— Нет, нет. Никак нельзя.

И даже если бы мне разрешалось вскрывать конверты и читать за них, я б все равно не смог бы разобрать ни буквы. Таков закон. Негоже мне в чужую лезть судьбу. Но девушка письма не брала. И, протянув руку, оттолкнула его лишь дальше, снова взявшись за пиалу.

— Тогда идите. — Подняв ее к губам, она вздохнула и, попросив прощения у мужа, опрокинула ее в себя.

Тут до меня дошло.

И я рванул вперед, выбивая пиалу прочь из ее рук и ударяя ее ладонью по спине, чтоб от испуга она выплюнула всю отраву.

— Что вы творите! Читайте же письмо!

— Я не могу читать! 

— Читайте! Я сниму вам лампу! — Я выпрямился и потянулся вверх к крючку. Тут тонкая ладонь крепко схватила меня за лодыжку и слабо потянула вниз.

— Оставьте! Я не могу читать, писать, и видеть вовсе… Потому заберите его. В нем все равно не будет ничего хорошего.

Я замер. Отступил назад. И правда. Девушка все сидела, не поднимая головы, со смиренно закрытыми глазами. И волосы спадали на лицо, но ей совсем не мешали. Я опустился рядом с ней на колени и потянулся за укатившимся от нас письмом.

— Вы, главное, откройте. Я не могу для вас читать. но вы откройте… — Вложив в ее дрожащую ладонь цилиндр, я замер. Время застыло. И когда она наконец пошевелилась, чтобы наощупь стянуть крышку, мне показалось, что я сгорю от нетерпения. Всего минута, но как она была длинна…

Цилиндр из тонкого дерева издал тихий звук, когда открылся, и девушка наклонила его, чтобы достать письмо. Но, к моему удивлению, он был совершенно пуст.

Я выгнул бровь и судорожно осмотрелся, пощупал все вокруг себя, а затем залез в свою теперь пустую почтальонку, пока девушка внезапно не схватила меня за запястье. 

— Тише! Вы слышите? — Зашептала она.

Но разобрать мне удалось лишь гул цикад и тихое-тихое щелканье лампы над нами. 

— Это он поет. Мой муж.

Она подняла цилиндр с колен и поднесла ближе к уху.

— Миюки, милая Миюки, — едва слышно напела она и стерла тонкую слезу с лица пальцами. — Я не хотела верить, что он погиб на войне… как думаете, он правда ко мне вернется?

Ответить я, правда, не успел. В ту же секунду я сидел на берегу моря, и тихие волны останавливались прямо у моих коленей.

Вот такой вот день тогда выдался. Я как и сказал, работа у меня интересная и важная. Всего десять минут, зато сколько можно успеть! Куда лучше побывать во Франции, чем крутиться на стуле в офисе. Хотя, с этим временем тоже голова закружится… Точно! Погодите-ка. Опустите бокал! Сейчас, только достану… вот оно! Прочитайте-ка это письмо.