Бесы

Режиссёр Фёдор Климов постарался выжать из романа Достоевского всё самое бесовское на сцену театра. Спектакль больше следует духу мрачности романа, чем его букве, и это хорошо: на сцене рассказывается история, способная быть самостоятельной, и, чтобы понять её, вовсе не нужно читать Достоевского (хотя сложно не советовать прочесть хороший роман, да и смотреть пьесу с полным знанием происходившего в первоисточнике куда интереснее).

В постановку введены лишь пятеро: Ставрогин, отец и сын Верховенские, Кириллов и Шатов. Каждый из них по-своему одежим. Каждый из них по-своему обречён. Многие другие герои и события отброшены, остался только каркас, из которого уже ничего нельзя убрать, уж слишком все связаны: кровью родственной, и кровью, которая прольётся.

C губ Ставрогина в исполнении Вячеслава Коробицина не сходит насмешливая улыбка: он отречён от происходящего и взаимодействует со всеми ровно настолько, насколько может этим себя потешить, и в то же время он невероятно обаятелен (что не оставляет вопросов о том, как он заимел такое большое влияние на всех остальных). Он с любопытством наблюдает за тем, как проросло его воздействие на Шатова и Кириллова, смотрит, как далеко в своей одержимости может зайти Верховенский, на то, как один его комментарий способен сразить Верховенского-старшего. Он не оставляет этого поведения и во время своей исповеди: видно, что почти всё, что делает — он делает, потому что может.

Ставрогин, воплощённый Виталием Сазоновым, действует деликатнее. Зритель может проникнуться им, увидеть человека за насмешками, даже поверить в раскаяние — и тем отчётливее обнаружить свой шок, когда приходит осознание всей гнили в его душе и действиях. У него иной тип обаяния — если Ставрогин Коробицына увлекает за собой, то у Сазонова он очаровывает.

Пётр Верховенский (Дмитрий Хасанов) врывается в любую сцену хаотичным вихрем и приковывает к себе внимание — и персонажей, и зала. Он не посещает никого просто так — всегда за этим стоит какая-то выгода. Верховенский мог бы сколько угодно долго рассказывать о своих политических воззрениях и грандиозных планах (только долго и не очень складно он, по собственному признанию, и может), но ничего не выражает их лучше чем строчка из зачитанного им же рэпа: «мне нужен бесконечный магазин» — путь вперёд он видит только через реки крови, а себя — на носу корабля этой революции. Не обязательно даже капитаном (эта роль отведена Ставрогину). Если влияние Ставрогина на людей распространяется более тонко, то Верховенский отравляет их жизни напрямую — он ответственен за смерти Шатова, Кириллова, и, как может показаться, даже своего отца.

Среди тех, на кого Ставрогин оказал большое влияние — Шатов (Денис Большев/Михаил Титоренко), он горячо относится к своим идеям, многим из которых обязан разговорам со Ставрогиным. Шатов ищет Бога в русском народе — и иронично, что он ходит в свитере, так напоминающем свитер Данилы Багрова из «Брата», персонажа с особым отношением с «русскостью». В начале спектакля он словно одержим своими идеями, но под конец, с рождением своего ребёнка, получает возможность на освобождение, на будущее. Эта светлая надежда сквозит в его последнем монологе, он оказывается ближе всех к спокойствию и счастью, и тем трагичнее его убийство.

Одержимость Кириллова (Кирилл Стратий) разрушительна и трагична. Он живёт своей идеей и собирается с ней умереть, он уже порой немного выпадает за грань реальности, когда начинает петь, в этом пении есть что-то религиозное. Он так сильно верит в свою идею (кульминация которой — самоубийство), что к смерти его толкает даже не шантаж Верховенского, а внутренняя ажитация. В Кириллове так сильно плещутся эмоции, что даже зал, даже зал, загипнотизированный его финальным монологом.

Степан Трофимович Верховенский живёт прошлым, а при столкновениях с настоящем пытается прятаться за иронией. Его радость — светлые воспоминания, которые он хранит в коробочке, голоса из времен, когда он был ещё важен и значим. С этими призраками ему тепло и спокойно, но в прошлом же живут и терзающие его душу события — о них ему спешат напомнить и сын Петруша, и Ставрогин. Под конец его мир, сотканный из воспоминаний, обрушивается, открывая перед ним настоящее и погребая его под собой.

Игорь Дудоладов в роли Верховенского-старшего придаёт персонажу комичный оттенок. Он акцентирует внимание на самоиронии и, возвращаясь к прошлым событиям, оживляет облик персонажа, придавая ему молодости. В исполнении Константина Плотникова Степан Трофимович выглядит уставшим, несущим груз всех прошедших лет. Его подколки выглядят уже не ребячеством, а старческим брюзжанием.

В итоге постановка получается мрачнее самой книги — просто за счёт того, что мрачность эта не разбавлена светлыми сценами. Этому концентрату тьмы отлично подходит чёрная коробка, в которую заключено представление. В остальном на сцене — стол и стулья, которые иногда врезаются в текстуры и редко остаются пустыми, уже не ядовитый, но всё ещё угрожающий борщевик, аквариумы, зеркала, и свет.

Свет играет особую роль, он здесь не только для атмосферы, чтобы эффектно исходить из зеркал, но и участвует в исполнении — во время дуэли Ставрогина направленные лучи заменяют свист пуль. Светом буквально выделяются тёплые воспоминания Верховенского-старшего, хранимые им в коробочке, когда он обращается к ним. Ещё один любопытный элемент — вода. Ставрогин подходит к аквариумам во время своей исповеди, смачивает лицо — словно совершает омовение. Свет и вода усиливают друг друга: в сцене, где Шатов узнаёт о рождении сына, вода в тазу выступает символом новой жизни, очищения, но, буквально спустя несколько мгновений с помощью освещения она отразит появившуюся на лице у персонажа кровь.

Старомодные письма и дуэли соседствуют в спектакле с современными рэпом и одеждой, постановка находится вне времени. Ей и не нужна какая-то чёткая привязка к эпохе — на первое место выходят характеры.

Изменена и хронология повествования. Происходящее можно воспринимать по-разному: либо как историю, где события романа перемешались во времени, либо как нелинейное повествование, где «монологи» Ставрогина существуют в одно время, а другие события предстают как воспоминания. Это лишний раз подчёркивает его ключевую роль.

Также перемешиваются диалоги, возникают новые сцены и от них — новые интерпретации смертей. Смерть Шатову приносит лишь один Пётр, тет-а-тет, а признания сына в злодеяниях вколачиваются, как гвозди, в будущий гроб Верховенского-старшего, одно за другим (и убийства Петруша, и пожар он….).

В итоге разве что Ставрогин умирает не из-за Верховенского.

Ярко прогорев, дотлев идеями, все уходят (из жизни, или же просто из города), оставляя выжженное поле, обречённую страну, которой никакие из их идей не помогли бы в любом случае — все они были слишком личными. Остаётся лишь засохший борщевик, когда-то ядовитый, а сейчас стоящий как напоминание о былом.

Вот такой вот The end, как поётся в песне The Doors, звучащей в завершение спектакля.

Текст: Мохич

Фото: Лена Болотнова, Мохич, Даша Баркеева, Оля Харитонова и Уля Авдеева