Бессонница. Часть 2.

Кажется, только спустя целую вечность Дазай кое-как сумел открыть глаза. Где-то позади, прямо над его головой, раздался призрачный шорох, словно кто-то неохотно решил всё-таки войти в комнату. Осаму медленно запрокинул голову, обращая внимание на незваного гостя.

  В дверном проёме, где всё густо облепила темнота, высилась фигура мужчины в чёрной одежде строго стиля. Он равнодушно окидывал простор комнаты потемневшими глазами, спрятанными за ледяными стёклами очков, явно не скрывая своего омерзения. Осаму сам с интересом его оглядывал; подумалось, что с такого ракурса — снизу вверх — гордым и статным блондин смотрится особенно привлекательно.

   — Ты подстригся?.. Тебе не идёт. — Дазай улыбнулся дрожащими губами настолько, насколько ему позволяло состояние, а если быть точнее — никак.

  Доппо в ответ лишь недовольно сощурился, когда валяющийся обратил внимание на отсутствие длинного светлого хвостика на его затылке. Затем Куникида, так похожий на чёрную Смерть, для которой чуть ли не серенады воспевал Осаму, вдруг одним небрежным взмахом кисти по воздуху подарил тому, точно свежий глоток воздуха, медленно растёкшуюся по телу… энергию.

  Словно так и должно быть, Дазай с дарованной лёгкостью поднялся. Совершенно спокойный и ничем не удивлённый, будто знающий, что так всё и будет, он ухмыльнулся. На секунду Осаму замер, оглядывая блондина, а потом вплотную подошёл к нему и, не раздумывая, благодарно прильнул к своему спасителю. Куникида не сопротивлялся: просто стоял с непроницаемым видом и ожидал. Такой неприступный, сдержанный и столь возвышенный… Ну точно — Бог. Только чёрная одежда мешает этому образу… Нет, тогда не просто Бог, а Бог смерти.

   — Не паясничай. Ты знаешь, что пора уходить, — с холодом взрослого проговорил Куникида, опуская взгляд к кудрявой макушке парня, повисшего на его плече. Дазай не отстранился, лишь крепче прижимаясь.

   — Я скучал, — с тающей на кончиках губ улыбкой оповестил он. Конечно, он знает, что пора. Всё-то Дазай Осаму знает… Да только надоело ему. — Давай ещё здесь побудем, — тихо попросил он, щурясь от холода чужого тела, которое он так трепетно обнимал. — Совсем немного.

Куникида с непониманием приподнял бровь:

   — Ты ведь так хотел скорее ко мне попасть, не так ли? Чего ещё ты ждёшь? Кого?

  Игривый, но такой уставший огонёк вновь едва-заметно блеснул в карих глазах. Осаму наконец сделал шаг в сторону и задержал взгляд на входной двери в коридоре.

   — Тебя, Доппо. Тебя.

  Силуэты мужчин постепенно начали испаряться. Последний раз Дазай взглянул на своё никчёмное, уже остывающее тело и смиренно закрыл глаза.

   — Ты совсем немного опоздал.

  Квартира опустела. Словно никогда ничего тёплого здесь и не было. Холодом опалило обои и мебель. Как будто никогда здесь вовсе и не жили двое, не наслаждались друг другом и не любили. Не осталось никаких звуков, чувств, тепла… и никакой жизни.

   — Дазай! Дазай, ты дома?..

  За дверью раздался негромкий и обеспокоенный голос. Находившийся там старался изо всех сил держаться с достоинством, но волнение явно одерживало верх.

  Сообщение, пришедшее в три часа ночи неделю назад, не давало никакого покоя. Осаму и до этого в течение месяца после расставания беспрестанно присылал СМС-ки с извинениями. Многое из этого было написано явно в каком-то пьяном бреду — что-то настолько корявое с множеством промахов по нужным буквам в трезвом уме Дазай бы попросту не сумел написать. Но “Я скчаю. Срвсем не могу спатт, прошу,. прихлди” семь дней назад и последующая тишина почему-то заставила поверить в то, что с бывшим напарником что-то не так. Доппо слишком хорошо помнил, что под его собственный режим Дазай был просто вынужден подстроиться, как бы не упирался. И за год совместной жизни сон Осаму в конце концов нормализовался.

  Пару раз написанные перед этим слова о том, что Дазай не может уснуть, Куникиду ещё не так настораживали. Ну, кто знает, может, он просто притворяется и таким образом пытается вернуть их отношения. Правда, Куникида ведь знал, что Осаму так не станет делать, давя на жалость. Но когда эта фраза повторилась раз, другой... он уже начал сомневаться в своей непоколебимости.

  Куникида не думал, что действительно всё-таки придёт сюда глухой ночью, когда его самого начнёт мучать бессонница. Не полагал, что решит заговорить с Осаму и, может, даже попытаться как-то ему помочь… Но вина за сорвавшиеся острые слова, наверняка совершенно необоснованные, и за ту импульсивность давала о себе знать. И ноги сами принесли его к знакомой двери. К знакомой настолько, что даже в кромешной темноте подъезда с перегоревшей лампочкой Куникида без труда сумел с первой попытки вставить дубликат ключа в замочную скважину и пройти в квартиру без спроса.

  В нос мгновенно ударил смердящий запах отходов, грязи и тухлятины. Глаза ещё не привыкли к потёмкам, но внутри было хоть что-то видно благодаря приоткрытым окнам вдалеке. Из распахнутой форточки несло ночным холодом. Заметив это, Доппо слишком быстро вошёл в привычную для себя роль:

   — Без меня сразу снова стал несамостоятельным ребёнком, да? Никто ведь не в силах хотя бы закрыть окно или выбросить мусор. — Он уже начал снимать ботинки у входа, когда вдруг завис с опущенной к ноге рукой.

  Лёгкое раздражение с наваждением позаботиться о чужом здоровье появилось скорее, чем Куникида наконец осознал, что он говорит и делает не совсем те вещи, которые могли бы быть присущи тому, кто не виделся с бывшим месяц. Растерявшись от того, что действия противоречат его собственным мыслям и выводам, он замер. Рука сама собой потянулась к шее, чтобы пригладить длинный хвост на затылке в попытке успокоить непрошенную и неясно откуда взявшуюся тревогу, однако пальцы наткнулись лишь на короткие пряди, не достающие и до плеч. Пришлось отвлечься и поморгать, чтобы вспомнить, как практически сразу после своего сумбурного ухода Куникида решил наконец-таки отрезать волосы. Он тогда хотел как можно скорее избавиться от любых воспоминаний о Дазае. Хотел забыть те движения тонких пальцев по вечерам, с лаской и трепетом перебирающие светлые пряди. Ему тогда казалось, что это поможет. Но сейчас Доппо лишь вновь пожалел об этом поспешном решении.

  Однако затем он всё-таки отдёрнул руку от затылка и решил довести начатое до конца, чтобы не выглядеть так нелепо. Куникида скинул ботинки, прошёл на откровенно говоря загаженную кухню, мусору в которой он был не сильно удивлён, и захлопнул форточку. От сквозняка вдалеке, в спальне, звякнуло стекло ещё одного, судя по всему, открытого окна. Блондин вздохнул и вышел в коридор, направляясь ко второму источнику холода, чтобы закрыть и его.

   — Неужели тот Дазай, которого я знаю, мог быть так сильно повержен расставанием? — спросил он в пустоту, неумолимо приближаясь ко входу в спальню, откуда тонкой струёй лился слабый свет. Раздражение и привычность затмевали осознание неправильности своих действий. Наверное, нужно было не начинать с упрёков, а дельно поговорить, да? Однако Куникида уже не останавливался на раздумья. — Чего молчишь? Неужели, спишь? А ведь писал, что никак не можешь…

  Он подошёл к двери, одним рывком распахнул её и вдруг замер. Не успев оглядеть всю плачевность состояния комнаты, он сразу остановил свой взгляд на распростёртом в центре теле. Теле, до отвращения и страха обезображенном.

  На хлам и мусор было изначально плевать. Плевать на тошнотворный запах отходов, алкоголя и какой-то желтоватой лужи посередине. Плевать на всю грязь, которой заросла спальня. Всё это не имело и малейшего значения.

  Не плевать было лишь на вид того, кого не так давно любил Доппо. Любил его так сильно, что практически любой пустяк заставлял сердце блондина трещать и плакать от тревоги. Не плевать на то, во что он превратился за этот никчёмный месяц. Он просто сгорел за это короткое время. И виной тому был Куникида.

  Под глазами, которые всегда прямо-таки искрились от чувств, под теми ярко-карими глазами, в которые так старался не заглядывать Доппо и так любил это делать… под этими закатившимися глазами пролегли тёмные мешки от невероятного недосыпа. Веки опухли и посинели. Кудри, его мягкие и шелковистые каштановые кудри... сейчас были невероятно грязными, засаленными, спутанными. Несколько прядей даже валялись около кровати, точно кто-то их с силой вырвал из-за нервов или волосы выпали сами. Кожа, всего месяц назад исчерченная вдоль и поперёк тёплыми поцелуями, повисла мешком трупно-белого цвета на выпирающих костях тела.

  Осаму… Его любящий, улыбчивый Осаму… Этот сияющий человек, этот ласковый кот, невероятный гений, вечно шутящий над всеми и всем подряд… Не боящийся смерти, боли, а только потерь…

  Сейчас он лежал на полу бездыханным. С безвольно откинутой головой и раскинутыми по обе стороны руками.

  …

   Точно спал.