Бессонница. Часть 1.

   Тяжесть давила на грудь, лоб и ладони. Потолок словно пытался всей своей массой впечатать в пол и больше не позволить подняться. Каштановые кудри засалились, спутались и некоторыми прядями слиплись. А некогда яркие глаза цвета коньяка совсем потускнели и растеряли весь блеск. Они стали почти матовыми, как у той старой бабкиной куклы, которую нашли под слоями пыльных газет в углу шкафа. У этой куклы твёрдые щёчки, губки и веки — и глаза её уже слишком давно не смыкались. Кажется, что под ресницами поставили по кляксе густыми чернилами, вырисовав мешки. Они действительно походили скорее на нарисованные, нежели на естественные.

  Вокруг распростёртого на полу тела валялся различный мусор и хлам: грязные обёртки, мятая одежда, пролитые жидкости и пустые бутылки из-под алкоголя… Полный хаос. Как он докатился до такого? Сложный вопрос, даже думать об этом не хочется. В любом случае, его полуживой разум уже не помнит, когда началась эта… бессонница.

  Живот беспрестанно скручивает тягучей тошнотой. Ещё не до рвоты — просто ощутимо мутит. И Дазай был бы рад повторить одну из своих попыток суицида — хлебнуть ярко-оранжевой жидкости ополаскивателя, — лишь бы не мучиться сейчас с этим гадким чувством. Жить в данный момент жуть как не хотелось, однако сильнее этого желания была нужда во сне. Любом сне. Пусть это будет потеря сознания, пусть — сон младенца, беспросветный или тревожный — без разницы, какой. Лишь бы он был.

  Сколько Осаму уже не спит? Трое суток? Неделю? Две? Больше?.. Счёт был потерян вместе с крупицами разума. И вроде бы, наиглупейшая причина: банальная ссора, пассивная агрессия, звонкая пощёчина напоследок, а затем — поспешное расставание. Дазай ну никак не рассчитывал, что его собственный организм окажется предателем и настолько близко к сердцу примет уход второй половинки. Они ведь любили друг друга больше года, а расстались из-за какой-то мелочи… Так по-детски, сумбурно и нелепо. Стоило, наверное, сразу же извиниться, поговорить спокойно, по-человечески, как везде все и советуют, но нет ведь — баран-тире-козёл по имени Осаму решил напиться в хлам, пытаясь забыться. Так и засел дома на добрый месяц, выходя на улицу лишь пару раз в течении первой недели, чтобы купить алкоголь. Чудесная затея, не правда ли? Доппо её явно бы не одобрил.

  А сейчас, спустя столько дней, Дазай валяется на полу и не может даже подняться, чтобы запихнуть в ослабевшее тело хоть кусок пищи. Парень был и до этого весьма не толст и так-то хорош собой, а теперь на него нельзя было взглянуть без рвотного позыва — побелевшая кожа практически висела тряпьём на костях, щёки впали, да и тело источало далеко не душистые благовония. Ему самому было до жути от себя тошно и противно. Хорошо хоть, в зеркало пока не смотрел.

  Так… И что ему делать? Звать на помощь не то чтобы не было сил, — ему было некого. Никто бы не пришёл на выручку. Сам когда-то в пьяном порыве выразился: “Не нужны мне друзья, когда у меня есть Куникидушка!”. Напомни ему сейчас кто-нибудь это — и Дазай с радостью тут-же размозжил бы себе голову. Других идей не возникало. Воспалённый или, скорее наоборот, чуть ли не стухший мозг молчал, и в закоулках разума вместо мыслей клубилась пустота. Хоть бейся головой об стенку — соображать он уже не мог чисто физически. Единственным обрывком в ушах шептал голос, призывающий сомкнуть наконец глаза и больше не открывать их. А на самом деле, что ему мешало это сделать?..

  Надежда.

  Надежда на то, что Куникида ещё вернётся. Что поймёт вместо Дазая, каким тот был идиотом… и простит его. Простит… Поймёт и прос-…

  Внезапно живот скрутило до судороги — Дазая согнуло пополам и его вырвало пустым желудочным соком. Кашляя и отплевываясь жгучей кислотой, он рухнул на спину рядом с образовавшейся лужей, глухо стукнувшись костями об пол. Осаму ещё несколько минут продолжал содрогаться ослабевшим телом в спазме после рвоты, когда вдруг услышал, точно из-под толщи воды, тихий и хриплый смех. Его собственный.

  Боже… Прям как в том глупом стишке, который Дазай разучивал ещё в школе вместе с театральной группой… Как там было?..

 …

 Он шёл всё прямо и вперёд

 И всё вперёд глядел.

 Не спал, не пил,

 Не пил, не спал,

 Не спал, не пил, не ел.

  Ну просто ведь смехотворно. Да, сейчас всё с ним именно так, за исключением лишь того, что идти он явно никуда не может. Кто же знал, что Дазай — тот, кто умел шутить над смертью и не бояться её лица, видя его чаще, чем собственное в отражении, и вечно зазывая её в гости; тот, кто сумел пережить потери и выстоять; тот, кто готов был не погибнуть, а действительно жить ради возлюбленного — вновь потеряет всё и будет умирать от какой-то там бессонницы, голода и слабости… Умрёт… в окружении этого?..

  Но а какой смысл продолжать бороться с желанием сдохнуть? Ну, вот просто взять и больше не терпеть всё это? Разве он не имеет права хотя бы на это решение? Или здесь дело в силе воли?..

  Всё это время мозг раз за разом тихонько прокручивал воспоминания и последние мгновения с любимым человеком. Точно пытаясь защититься от безысходной реальности. То, как блондин сначала ругается, но после сдаётся и всё-таки зовёт Осаму обратно в кровать с дивана. То, какой мимолётной и редкой, но настолько лучезарной и искренней была улыбка Куникиды, что способна наповал поражать без оружия. То, как Доппо с плохо скрываемым удовольствием позволял расчесать перед сном его длинные, пускай и не особо густые волосы. Дазай тогда сам чуть-ли не в голос мурчал от удовольствия. Тот манящий запах свежего кофе по утрам, приготовленного напарником, проснувшемся как обычно пораньше. Тот терпкий и одновременно сладкий поцелуй в края губ — короткий, меньше осознанного мгновения, но всё равно такой необходимый и лакомый…

  То, как содрогается и звенит посуда над раковиной от громких и резких слов. То, как тёплая ладонь, которую целовал Осаму, внезапно превращается в болезненную и отрезвляющую пощёчину; как она выбивает искры из округлившихся карих глаз. Как Дазай наконец понял, что натворил, что сказал и сделал, но рассыпался в извинениях слишком поздно — Куникида ушёл. И то, какими долгими и мучительными были дни бессмысленного ожидания, а ночи — холодными и одинокими.

  От вновь накатившей боли из воспоминаний хриплый и рваный смех прервался, губы слабо задёргались, а по виску потекло что-то мокрое и горячее. Сил нет даже на то, чтобы поднять руку и вытереть опоздавшие слёзы. От отчаяния и незнания, что ещё было можно сделать, Дазай невольно закрыл уставшие глаза.

  Темнота обступила незаметно и мгновенно, но так приятно, так тепло вдруг стало. Его худое промёрзшее тело словно укрыли ватным одеялом — конечности перестали чувствовать опору, и пол под спиной провалился, выбрасывая Дазая в пустоту. Видимо, умирать не так уж и больно. В голове всё наконец-то смолкло, а в ушах перестало звенеть — осталась лишь рыхлая и глухая тишина…

  Но, нарушая эту идиллию, точно сквозь толстую пелену, Осаму, не открывая глаз, вдруг услышал, как где-то далеко-далеко его зовут. Обеспокоенно и с такой знакомой лаской. Этот невероятно сладкий и долгожданный звук выбил последнее дыхание из его груди. И та наконец замерла навсегда.