Беседа с Кронштадтцами

К годовщине Кронштадского восстания(начало марта 1921 года). О тех событиях никто не скажет лучше ее участников. Моряки Кронштадта - активные участники революции с ее первых дней. Поддерживали большевиков, но разочаровались в них. Их восстание ярко демонстрирует всю неоднозначность и сложность революционных процессов. 

- Крондштадт был и остается гнездом революции, - говорил мне товарищ председателя Временного Революционного Комитета Крондштата, матрос Балтийского флота Яковенко. - Орлы революции, - так называли нас раньше, продолжал он, орлами мы и остались. Теперь нам удалось смыть в памяти народной слух о том, что русские матросы – прислужники коммунистов, их защитники и грабители народного добра. Дальше нельзя было терпеть. Наше восстание – явилось взрывом негодования тех, кто боролся за революцию, за свободу. Ведь я сам же, я сидел рядом с Троицким, - и Яковенко крепко стукнул кулаком по столу, когда мы свергали «керенщину». Я боролся вместе с большевиками за революцию. Мы, матросы, не на словах, а собственной кровью окропили знамя русской революции и будем верными ей до конца! Но что же случилось? Случилось то, что, когда я явился в кабинет к Троцкому не так давно и потребовал хлеба. Троцкий ответил: «Вывести его…»

Яковенко снова еще сильнее ударил кулаком по столу, и лицо его налилось кровью. Чувствовалось, как бьется каждая артерия, а голос становился все бо-лее звонким и властным.

- Коммунистам пришел конец, - говорил Яковенко. Отвечаю всем – еще не кон-чится этот год, а коммунистов уже не будет. Все против них. Русского мужика долго не раскачаешь. Его можно долго бить, но когда не останется уже живого места, тогда он встанет, и это грозный сигнал. Он ничего не пощадит, по-русски покажет себя и постоит за себя. Вот этот момент – уже пришел. Душе-губ Троцкий и мерзавец Зиновьев – они спасают власть, но не революцию.

Я уважаю Ленина. Но его тянут за собой Троцкий и Зиновьев, и собственными руками я расправился бы с тем и с другим.

Яковенко вскочил со стула, и лицо его еще больше налилось кровью. Невольно, я обратил внимание на его глаза, они были такими же, как раньше, светлыми и горящими. Он как будто глядел куда-то в бесконечную даль. Его глаза без од-ной кровинки не производили впечатления кровожадности. Казалось, он при-надлежит к типу людей, которые быстро краснеют – быстро вспыхивают и тогда. Когда они чего-либо стыдятся, и когда их охватывает волнение.

Во время моей дальнейшей беседы с другими членами Революционного Комитета Яковенко, хотя и молчал, но в тех случаях, когда ему казалось, что-нибудь не так, он сразу вспыхивал, громко вставлял свое замечание, и, обычно, ударял кулаком по столу.

Яковенко – высокий, стройный, средних лет, с небольшой бородкой шатен с интеллигентными удлиненными чертами лица. В матросском костюме, но вместо полосатого тельника, виднелись густые волосы на его груди. Он все время сидел в матросской шапке с надписью «Балтийский флот», и две черные ленточки падали на плечо. Говорил ясно, четко, каждая фраза округлена и голос устраняет возможность каких бы то ни было выражений.

Каждый момент чувствовался в нем горящий пламень революции и, казалось, почему же не он председатель Революционного Комитета, а спокойный, менее горящий Петриченко.

Сразу же, однако, стало ясно, что руководителем и организатором мог быть именно Петриченко. Такой он крепкий, сильный, плотный, не высокого роста, бритый, еще молодой. Круглые черты лица, большая голова, большой лоб и светлые ясные глаза, какие-то глубокие, то горящие, то упорные, настойчивые. Он тоже в матросском костюме, говорит громко, чеканно, менее литературно, чем Яковенко, но видно, что он много говорил на митингах и будто в каждом заявлении обращается не к собеседнику, а к тем тысячам народа, которые собирались на Якорной площади в Кронштадте.

Во время беседы, в тех случаях, когда врывался в разговоре Яковенко, нередко Петриченко спокойно подчеркивал: «Это – личное товарища Яковенко».

«Мы, говорил Петриченко, не от себя выступали. Мы от народа, от трудящихся. Когда они говорят: «да» - и мы говорим: - да, а «нет» - так нет. Не мы сказали: «долой коммунистов», а трудящиеся и не только Кронштадт, а вся Россия. Но только в России мешают народу – чекисты, купленные золотом, но, ведь, золота не надолго хватит. Больше терпеть невозможно. Я много бывал по России. Много видел народу и в городах и в деревнях. Везде трудящиеся (характерно, что все члены Революционного Комитета, с которыми я разговаривал, избегают слово «пролетариат» и, пожалуй, вообще иностранных слов) – ненавидят коммунистов. Мы, вольный Кронштадт, восстали первыми, потому что мы не боимся борьбы, не боимся потерять жизнь за народные права. Когда я был в деревне, дома, отец мне говорил, чтобы я ушел из матросов, потому что их все ругают, но я сказал: «подожди, отец, там я нужен, еще придется нам бороться за народные права». Мы хотим одного – чего дала нам революция (Петриченко говорит с украинским акцентом) – равные права для всех. Революция дала нам свободу – мы и хотим, чтобы эта свобода и была у всех. А что же сделали ком-мунисты? Они поставили так, что все только им. А у нас, в Кронштадте, было поставлено так – все могут жить, все могут говорить. Если кто коммунист, и ему должны быть права. Мы только требовали свободно избранных советов, чтобы никакой партии не было, потому что раз партия, так коммунисты своих проведут. Первое нужно, чтобы выборы в советы были тайным голосованием. А, ведь, у нас – все в открытую. Дадут список, и голосуй за него, а если бы бы-ло тайное голосование, так всех бы коммунистов провалили. Мы, ведь, кроме комиссаров и ответственных работников-коммунистов, других оставили у дела и даже не арестовали.

- Они-то нам и напакостили, - резко вставил Яковенко.

- Нет, продолжал Петриченко, иначе было нельзя. Все у нас было на этом по-строено, и он даже с гордостью показал мне номер «Кронштадтских известий», в котором было напечатано заявление Кронштадского отдела рабочей коммунистической партии о том, что они присоединяются к восставшим и считают, что в Кронштадте делается правое дело.

Петриченко подчеркнул: «Вот, вы видите, они сами признали свою ошибку и удостоверили, что арестованные нами коммунисты содержатся в порядке. Еще с большей гордостью Петриченко, разделяя слова, заявил: «Ни один коммунист у нас не был расстрелян. Наше восстание было основано на том, что мы не хотели крови. Зачем кровь, когда все и без того понимают, что наше дело правое. Как ни обманывают большевики народ, но теперь все будут знать: раз восстал Кронштадт, значит за народное дело и значит против коммунистов. Все знают, что иначе и не могло быть, ибо у коммунистов есть права только для них, а не для народа».

- Коммунисты отняли у народа права, вмешался в беседу член Революционного Комитета, матрос Архипов, невысокого роста, в штатском платье, блондин, с лицом крестьянина, с колкими глазами. Резким голосом он продолжал: «Только списки свои они признавали. Все только для себя, для комиссаров, следили за нами, подсматривали…» И дальше Архипов с ненавистью произносил слово – коммунисты. Его короткие фразы, будто искры, бросались в среду присутствующих.

В комнате было много народа, кроме членов Революционного Комитета, все члены Штаба, с начальником Штаба крепости Соловьяновым. Все как-то сразу заговорили. Каждый вставлял свои замечания, характеристики коммунистов. Я сидел в углу дивана, чужой, со стороны человек, они все обступили меня, и я как-то физически чувствовал эту их ненависть к коммунистам. Она слышалась в словах, в тон голоса, резких выражениях, движениях рук, каждый старался что-то еще досказать, прибавить еще одну черту.

Мне трудно передать отдельные фразы, ибо они сливались только в одну: дольше терпеть насилия коммунистов над человеком – невозможно. Каждый понимает, что если не сбросить ига коммунистов, кровь, пролитая за дело революции, будет пролита напрасно.

- Вы не думайте возвысил свой голос Петриченко, что так говорим только мы, члены Революционного Комитета и члены Штаба. Вот, все то, что вы слышите здесь, скажет вам каждый матрос, каждый красноармеец. Поезжайте в лагерь Ино, где наши матросы, то же вы услышите и там. Петриченко – прав. Такое же отношение, такую же ненависть к коммунистам я слышал от каждого крон-штадтца, которого приходилось встречать.

Характерно, что такое отношение к коммунистам я отмечал не только теперь, когда уже восставшие оказались эмигрантами, но и тогда, когда приходилось беседовать с отдельными матросами, попадавшими на финский берег еще до падения Кронштадта. У одного из них я все старался узнать, как произошло восстание, была ли подготовка и прочее. Он мне ответил коротко: Кронштадт – это нарыв прорвался. Давно можно было ожидать. Ту же мысль можно было синтезировать и здесь среди членов Ревкома.

Внезапность восстания, хотя его можно было ждать давно, а вместе с тем, отсутствие достаточной подготовки, именного являлось следствием той ненависти, того «переполнения чаши терпения», о которой говорили все эти матросы и переживания которых не только сознавались, не только чувствовались, но положительно как-то физически ощущались при общении с ними.

***

Я просил Петриченко рассказать, как все-таки произошло восстание.

- Дело началось еще тогда, - начал Петриченко, - когда шли неспокойства на за-водах в Петрограде. И в Петрограде, и у нас все время говорили, что дело не в «свободной торговле», а в «коммунистах». Были беспорядки на Васильевском острове, но коммунисты сразу нагнали чекистов и не дали рабочим высказаться. Тогда, именно, в конце февраля у нас на «Севастополе» и «Петропавловске» началось обсуждение положения, и стали составлять свои резолюции о моменте. Было их составлено несколько. 28 февраля на «Петропавловске» началось обсуждение положения, и стали составлять свои резолюции о моменте. Было их составлено несколько. 28 февраля на «Петропавловске» была принята резолюция, к которой присоединился и «Севастополь», и содержание которой было опубликовано не только в кронштадтских «Известиях», но и в других русских газетах. Самое главное и первое в этой резолюции было требование перевыборов Советов. Если Советы будут перевыбраны, на основах конституции, т.е. тайным голосованием, то думали мы, коммунисты не пройдут, и завоевание октябрьской революции восторжествует. Мы решили объявить нашу резолюцию в Кронштадте, а затем и в Петрограде.

1 марта мы собрали митинг на Якорной площади. Этот митинг являлся общим собранием команд первой и второй бригад – линейных кораблей, на котором присутствовало 16 тыс. граждан. Наша резолюция была известна уже раньше и рабочим и красноармейцам Кронштадта и мы знали, что они ей сочувствуют. Знали про эту резолюцию и коммунисты. Само собой разумеется, что они обо всем доносили в Петроград.

На митинг приехал и председатель ВЦИК Калинин. В начале был сделан док-лад представителей команд, посылаемых общим собранием команды с кораблей в город Петроград для выяснения дел в Петрограде. Я на митинг уже при-шел позднее и решил просто предложить эту резолюцию.

Калинин, после того как резолюция была прочитана, стал повторять, что только коммунистическая партия может спасти Россию, а если мы примем эту резолюцию, мы Россию погубим.

Комиссар Кузьмин тоже доказывал, что только одни коммунисты могут помочь делу. Их почти не слушали, даже кричали: «долой», «знаем вас», «довольно» и пр.

Калинин предложил голосовать резолюцию по пунктам, а мы предложили го-лосовать ее в общем и целом. Наше предложение было принято, резолюция прошла единогласно, только голосовали против резолюции Калинин, комиссар Балтфлота Кузьмин и председатель кронштадтского Исполкома Васильев.

После этого Калинин свободно уехал в Петроград, а комиссар Кузьмин спрашивал меня, можно ли ему остаться в Кронштадте или уезжать вместе с Калининым. Я ответил: «Почему же вам уезжать. Вы знаете, что мы только требуем перевыборов советов, а потом видно будет – кто прав: мы или вы, кому народ доверяет». Кузьмин остался.

Вместе с тем мы послали человек 30 пеших делегатов в Петроград в красноармейские части и заводы объяснить, чего хотят матросы в Кронштадте, и чтобы выбрали в Петрограде от себя делегатов, беспартийных, чтобы они познакомились у нас, чего мы требуем. Наши делегаты уехали, что с ними сталось, мы не знаем, но только к нам делегатов от Петрограда коммунисты не пустили.

2 марта мы созвали собрание в здании военной школы в Кронштадте, чтобы об-судить положение. На это собрание явились Кузьмин и Васильев. Они пробовали снова возражать против вчерашней резолюции, но говорить им не дали. Во время же обсуждения вопроса о посылке делегатов в Петроград, о необходимости оповестить возможно широко рабочих о наших требованиях, ко мне, как к председателю собрания, стали поступать записки от участников собрания, в которых говорилось: «уже в некоторых зданиях коммунисты поставили пулеметы», «идут курсанты от Ораниенбаума на Кронштадт». Записки эти были провокационного характера, их посылали присутствовавшие на собрании коммунисты, они надеялись запугать собрание, чтобы бросили обсуждать дела и разошлись. Тем более что еще Калинин вчера грозил всякими строгими мерами за нашу резолюцию.

Я, как председатель, должен был огласить эти записки и заявил, что уже против нас что-то готовится. Мы должны, если даже это все и неверно, все-таки приготовиться к самообороне. Тогда присутствующие предложили ввиду опасности положения создать Временный Революционный Комитет, а ввиду отсутствия времени на образование Комитета, определить, чтобы исполнение обязанности Революционного Комитета и его председателя взял на себя президиум и председатель настоящего собрания. Я поставил это предложение на голосование, которое и было принято единогласно.

Тут же были составлены отряды, которые должны были осмотреть город и объявить в казармах, чтобы представители отдельных частей собрались к линкору «Петропавловск», на котором я состоял матросом. В то же время присутствовавших на собрании Кузьмина и Васильева решено было обезоружить и поместить в отдельную комнату, приставив охрану.

Когда я вышел из здания школы, все было спокойно. Наступления ни откуда не было видно. Придя на «Петропавловск», где собрались и некоторые члены Революционного Комитета, по телефону я стал принимать сообщения о том, что нами занята такая и такая-то часть города. Определенно сообщали также, что в некоторых зданиях наши люди действительно нашли подготовленные коммунистами пулеметы, но около них никого не оказалось.

С коммунистами произошло следующее. Их в общем насчитывалось, примерно, около 2 тыс. Большинство из них были «бумажные» коммунисты, которые за-писались в партию для выгоды.

Остальные матросы и красноармейцы Кронштадта значились беспартийными.

Когда произошли первые события, то главная масса отшатнулась от главарей коммунистов и присоединилась к нам. Главари же с небольшим количеством курсантов уже не могли надеяться на возможность одержать над нами верх. По-этому они оставили мысль о вооруженной борьбе с нами и перебросились на форты. Они переходили с одного форта на другой, но сочувствия не встречали. Оказавшиеся в Кронштадте курсанты вместе с коммунистами также сначала перешли на форты, а затем на Красную Горку. Часть главарей коммунистов просто убежала, а вместе с ними и комендант кронштадтской крепости.

3-го марта Революционный Комитет собрался на «Петропавловск» и было выяснено, что как весь остров, так и форты поддерживают Революционный Коми-тет; причем часть просила не считать их коммунистами, хотя они значились в списках коммунистической партии. Форты нам посылали свои резолюции, особенно позднее, в которых подробно излагалось, как представители коммунистической партии заставляли матросов записываться в партию. Обычно это производилось посредством насилия, не только над мнением человека, но и под угрозой смерти. На собрании также выяснилось, что несколько десятков коммунистов, занимавших видные посты, надо было изолировать. Их поместили в здание тюрьмы в восточной части острова, которая при падении Кронштадта и была занята в первую очередь. Мы не ставим в связь этот факт с падением Кронштадта, но другого места для размещения коммунистов у нас не было.

Когда выяснилось, что комендант крепости бежал, что по существовавшим правилам его обязанности должен был исполнять начальник артиллерии крепости, т.е. генерал Козловский, ввиду же того, что он отказался, считая, что прежние правила уже недействительны, так как теперь действует Революционный Комитет, то, рассмотрев дело, Революционный Комитет назначил комендантом крепости из числа офицеров Соловьянова, а Козловскому было поручено заведовать технической работой артиллерии, как специалисту.

С этого момента Кронштадт оказался отрезанным от всего мира. Ни к нам ни-кто не приходил, ни посланные от нас обратно не возвращались. Мы послали с литературой на берег до 200 человек, но из них никто не вернулся. Много же народу отпускать из крепости мы не могли. Мы попробовали было в первый же день отправить на Ораниенбаумский берег отряд в 250 человек, чтобы привлечь к себе местное население, но наши люди были встречены пулеметным огнем. Это действовали чекисты, хотя мы имели сведения, что некоторые военные части, расположенные на берегу, а также и население, сочувствовали нам. (Позднее большевики сообщали, что им пришлось снять с Ораниенбаумского берега 2 полка, которые поддались на агитацию эсеров).

Кронштадт остался одиноким. Мы понимали положение. Мы считали, что может идти вопрос не о помощи нам со стороны материка и, в частности, Петрограда, ибо мы лишь на деле осуществили то, что в неоформленном виде выражали еще несколько дней тому назад своими неорганизованными выступле-ниями рабочие Петрограда. Вопрос шел о том, что мы – восставшие лишь пода-ли знак, начали дело, а они должны продолжать.

И мы сейчас верим, что Кронштадт – это знак! Если в этот раз из-за чекистов рабочие Петрорада не могли выступить, то все равно немного раньше или не-много позднее – они скинут коммунистов!

- Отвечаю чем угодно, - вставил Яковенко, - а в этом году конец коммунистам!

Я имел в своем распоряжении ограниченное время для беседы, а потому пришлось отказаться от подробного освещения событий Петриченко и ограничиться лишь отдельными вопросами.

Мы хорошо знаем, говорил Петриченко, что есть разные коммунисты. Одни –комиссары, другие их прихвостни, третьи бумажные, четвертые примазавшиеся и т.д. Трудно разобраться сразу в том, что за коммунист и почему он коммунист. Потом, во время кронштадтских событий, характеристику коммунистов можно было давать уже без опаски. Но мы знаем, что есть коммунисты и убежденные и что может быть такая точка зрения. И мы, считаясь с различными причинами, почему человек стал коммунистом, а также и с тем, что многие из них занимали необходимые для обороны крепости места, в огромном большинстве оставили их при деле. Мы даже дали возможность организовать им свою группу коммунистов, пусть они будут организованно действовать и пусть они знакомятся с тем, как питаются и как содержатся их товарищи в заключении. Вы знаете также, что даже в момент оставления нами крепости никто из арестованных коммунистов не пострадал. Кузьмин и Васильев были освобождены прибывшими из Питера чекистами и приступили к исполнению своих прежних обязанностей. Правда, нужно сказать, что, несмотря на наше отношение к коммунистам, они, оставаясь в Кронштадте, помогали чекистам. Еще до захвата первой части города Кронштадта они пускали ракеты и давали разные знаки на берег. Когда же чекисты попали в крепость, коммунисты уничтожили часть связи и стали против нас.

Мы говорили и ставили своим лозунгом – равноправие всех граждан, независимо от их политических убеждений. Коммунист кто или других убеждений, он должен иметь право голоса. И это мы выполнили.

- На моих глазах, - стал рассказывать один из членов Ревкома, - был такой случай. Когда уже первые коммунисты и чекисты врывались в крепость, нападавшие столкнулись с нашим патрулем, в состав которого попал один матрос из состоявших до восстания в коммунистической партии.

- Как ты сюда попал? Крикнул ему его близкий товарищ, тоже коммунист, участвовавший в нападении.

- А мы все стоим за Ревком, - ответил патрульный.

- Где же ваши офицеры и генералы?

- Никаких генералов у нас нет. Вот мы все тут сами . . .

- Как! Значит нас обманули, - крикнул коммунист и разрыдался… Я пойду с вами…

- Многому помешал в нашем деле, - продолжал Петриченко, - обман, который распространяли большевики о Кронштадте. Началось с того, что Калинин, вернувшись из Кронштадта, обманул весь Петросовет. Он там сделал доклад, что у нас белогвардейский заговор. Своим то, близким, главарям, он наверно правильно рассказал, в чем дело, а массе стали внушать, что у нас генералы уст-роили восстание против советской власти.

В своих газетах они печатала наглую ложь о Кронштадте. Вы знаете их радио о том, что у нас генералы. Они писали, что мы продались Финляндии, они доказывали, что нас купила Антанта. Они повторяли, что нам помогает русская черная сотня, но мы совершенно открыто вывешивали их газеты на видном месте, чтобы каждый мог прочесть, как понимают и как объясняют в Петрограде то, что происходит в Кронштадте.

- Как же вы получали их газеты? – спросил я.

- Очень просто. Их разведка заходила вперед и оставляла номера газет. Наша разведка тоже проходила вперед и тоже оставляла нашу газету. Первые дни восстания, когда еще не началась перестрелка, действовали телефонные провода между Кронштадтом, Ораниенбаумом и Красной Горкой. Дыбенко кричал нам в аппарат: «Вы продались генералам, капиталистам и белогвардейцам, вы губите советскую власть» И прочее…

Мы знали об этом обмане, мы понимали, что должно было происходить в ду-шах рабочих на фабриках и заводах Петрограда. Но у нас же не было никаких средств, чтобы оповестить население Петрограда о том, что у нас делается. Последнее время, как я уже сказал, мы не могли даже отпускать лишних людей и если делали это, то случайно, недостаточно, с большим риском. Мы не имели даже ни одного аэроплана, чтобы разбросать свои воззвания.

Революционная Россия. 1921. № 8. С. 6 – 9.