Бермуды 292 глава

«Почему это прозвучало так, будто он сказал это неохотно?..»

Леонардо растянулся на кожаном диване, сложив руки на животе и слегка шевеля пальцами ног. Несмотря на его отнюдь не маленькое телосложение, свободное пространство сверху и снизу ясно давало понять, что диван был под стать своему владельцу.

Чёлка, прежде лезшая в глаза, теперь была зачёсана назад вместе с остальными волосами и беспорядочно раскинулась по кожаной поверхности цвета махагона. Округлый лоб открыл чёткую линию изогнутых бровей, которые время от времени слегка хмурились — стоило ему вспомнить недавние события.

Прокручивая в голове последние слова Хьюго, сказанные несколько минут назад перед уходом, Леонардо не мог не ощущать горечь. Скорее всего, потому, что не уловил в его голосе искренности. Это было совсем не то же самое, что тогда, когда он клялся своим именем.

Та клятва, ворвавшаяся сквозь тюремные решётки, словно луч света, обладала странной силой — силой, заставлявшей поверить, даже несмотря на их далеко не лучшие отношения в то время. Уверенность в этих голубых глазах была настолько сильной, что он сам, по собственной воле, ухватился за протянутую руку.

А сейчас казалось, что он скорее пытается скрыть свою шаткую внутреннюю неуверенность, чем действительно верит в собственные слова.

— Я даже звёзды с ночного неба для тебя сорву… что-то в этом духе, да?

Леонардо пробормотал это с совершенно пустым выражением лица.

«Поставлю всё, чтобы освободить тебя», — сказал он. Эти слова ничем не отличались от пустых любезностей, которыми порой осыпали его недалёкие типы, пытавшиеся за ним ухаживать.

Разумеется, он знал, что забота и внимание Агризендро по отношению к нему были искренними. Но та краткая заминка, ощущённая кончиками пальцев, напоминала белую ложь — обещание, которое сам говорящий понимал, что не сможет сдержать.

Хотя Леонардо считал, что связь, которую они выстроили, была отнюдь не ничтожной, он прекрасно понимал: нет никакой возможности поставить ради него всё. Впрочем, он и не ожидал столь многого. Было бы утешительно поверить в это наивно. Но инстинкты, выработанные годами, проведёнными в грязи и борьбе за выживание, цинично предостерегали его — не поддавайся обману.

«Значит, в конце концов, и здесь нельзя считать себя в безопасности».

Леонардо резко сел и уставился на большие окна, выстроившиеся вдоль правой стены.

В комнату врывался кроваво-красный закат. Удлинённые полосы света дрожали на брошенных на полу туфлях.

Ничего не было бы странного, если бы прямо сейчас кто-то ворвался через распахнутые окна и задушил его. Леонардо надел обувь, подошёл к окну, проверил пространство за ним и начал закрывать окна одно за другим.

Сцена, увиденная им на площади, по-прежнему стояла перед глазами. Ощущение сдавленных лёгких лишь усиливалось.

«Что это вообще было?..»

Та странная картина, будто шахматные фигуры, нарочно выстроенные для показухи. Столкновение с ситуацией, больше подходящей для военного времени, стало для него сильнейшим потрясением.

Сначала ему хотелось верить, что это всего лишь безграничная щедрость монарха — перекрыть дороги ради безопасного возвращения дочери и сына, сумевших покорить полуостров.

Но тот «он», которого знал Леонардо, определённо не был таким человеком. Особенно если тайна полуострова, просочившаяся наружу благодаря Алеку Сайлзу, содержала истину, способную пошатнуть легитимность происхождения императорской династии.

Если императорская семья всё это время «пренебрегала» полуостровом, а существование «Старшей Милли» грозило вытащить на свет миф о первом императоре, то возвращение Совета, наконец докопавшегося до правды, едва ли могло вызвать у них радость.

Тогда для кого на самом деле было устроено это зрелище?

Леонардо бессмысленно смотрел в закрытое окно, ощущая, как вокруг шеи сжимается невидимое кольцо.

Внизу суетились члены Совета и медицинские команды. Но в тенях, отражавшихся в его золотых глазах, кишели лишь имперские рыцари и стража.

— Ха…

Хотя он и понимал, что это всего лишь галлюцинация, ему снова показалось, будто ноги вот-вот подкосятся — точно так же, как тогда, когда он вышел из экипажа. Леонардо задёрнул тяжёлые шторы и отвернулся от окна.

Он прислонился к оконной раме под углом и сам не заметил, как сполз вниз. С тяжёлым выдохом он осел на тёмно-синий ковёр.

Сидя на полу, с рассеянным выражением лица, он опёрся локтями о колени и запустил все десять пальцев в волосы.

Губы и разум беспокойно бормотали, словно заученное заклинание, пытаясь успокоить спутанное сознание.

«Он боится меня. Он не станет искать меня сейчас. Что он может получить от этого? Что он вообще собирается сделать, провоцируя меня?»

Холод, поднимающийся от пола, заставил его вздрогнуть. Гордыня тут же одёрнула его: это всего лишь потому, что он оказался в сравнительно прохладном месте после знойного полуострова.

Но тревога, тянувшаяся с самого начала, постепенно начала притуплять его руки и ноги, словно разъедая тело и разум. Леонардо почесал тыльную сторону ладони, будто царапал её ногтями, которые уже теряли чувствительность.

Единственный абсолютный правитель нынешней эпохи, царствующий, как бог, в Аурасионе — в самом сердце дворца Карсейл, скрытом в глубинной, внутренней части покрытого золотом имперского города, — восседал на троне Райны Логии.

Он «внешне» не ищет того, что однажды отверг. Он считает, что присутствие запятнанного существа рядом с ним осквернило бы его священную власть.

Более того, чтобы продемонстрировать своё абсолютное могущество, он периодически уничтожает «отброшенных». Он внушает страх глупцам, говоря, что и они могут быть отброшены, и правит империей, опираясь на верность, граничащую с верой.

Следуя этой логике, в тот день, три года назад, он должен был умереть сразу после окончания суда. Но его отброшенная жизнь всё ещё сохранялась.

А что если — как продолжение этой извращённой логики — «он» изменит своё мнение и официально пожелает разыскать его?

…Даже при самом абсурдном предлоге одного лишь жеста с его стороны хватило бы, чтобы те, кто поклоняется солнцу, мгновенно устремились за его жизнью. Осмелился бы он быть уверенным, что Агризендро, глава имперской фракции, не окажется среди них?

«…»

Абсолютно нет. Леонардо внезапно понял, откуда взялось его неожиданное недоверие к Хьюго. То, как выглядели его глаза, то, как ощущалось колебание на кончиках пальцев, — всё это не имело настоящего значения. Это было всего лишь красивым оправданием.

Он просто чувствовал разрыв. В отличие от него, Хьюго был человеком, которому было что терять. Если бы Агризендро пришлось взвешивать Леонардо Блейна и собственные политические убеждения, было очевидно, в какую сторону склонятся чаши весов, даже не глядя.

«Впрочем, и я сам ставлю свои убеждения на первое место».

В конечном счёте его неспособность быть уверенным в клятве Хьюго объяснялась тем, что он уже сделал собственный вывод.

Осознание причины оставило во рту горький привкус. Было противоречиво ожидать, что другой поставит его выше всего, когда у него самого приоритеты были расставлены иначе.

Леонардо столкнулся со своим отвратительным истинным лицом — не доверяя Хьюго, прячась в месте, пропитанном его запахом, и одновременно испытывая от этого дискомфорт. Из всего, что могло всплыть в памяти в тот момент, он вспомнил ночь краткого празднования победы. Вопрос, который задала Корделия.

«Блейн, ты доверяешь Его Превосходительству?»

Теперь он, казалось, понимал, почему тогда не смог ответить сразу.

Агризендро — верный слуга Императора. Хотя он знал, что их отношения не были обычными отношениями господина и вассала, его связь с Хьюго была настолько хрупкой и неустойчивой по сравнению с этой, что могла оборваться в любой момент.

Даже осознавая эту реальность, его разум снова и снова метался между мыслью, что ему не следует полагаться на него, и желанием поверить ему.

«И всё же… он сказал, что беспокоится, что я могу пострадать. И раньше он сердито сказал, что не станет надевать на меня наручники».

Взгляд Леонардо, беспокойно блуждавший в воздухе, будто в поисках опоры, устремился к наручникам — основанию его доверия.

Он вспомнил, что Агризендро ранее небрежно бросил их где-то поблизости. И тогда он заметил, как одна сторона тяжёлых наручников опасно свисает из-под привлёкшего его внимание приставного столика.

Леонардо поднялся с пола, опираясь на дрожащие руки и ноги. Он поволок своё неустойчивое тело и вскоре добрался до столика.

Когда он машинально схватил наручники, готовые упасть, по ладони разлилось неприятное ощущение — мана словно втягивалась внутрь. Чувство было нехорошим, но уже одно то, что они сейчас не были на нём, успокоило вихрящуюся тревогу, и он смог сразу понять, кому следует доверять.

— Ха… Верно. Никаких лишних мыслей.

«Сначала мне нужно положиться на него и восстановить своё тело».

Почти единственный человек, который пытался дать ему свободу. Сомневаться в нём, видя его усилия вблизи, было равносильно тому, чтобы самому броситься в одинокую бездну. Он убеждал себя, что должен верить — даже ложным клятвам, — не только наручникам, но и времени, которое они провели вместе. Когда он упорядочил мысли таким образом, его прерывистое дыхание начало постепенно выравниваться.

Похоже, он на мгновение растерялся из-за того, что за короткое время произошло слишком много событий. Когда он отложил в сторону разросшиеся заблуждения, пробирающий холод словно осел ниже уровня пола.

Дрожь в плечах и руках, которую он раньше даже не осознавал, тоже заметно утихла. Леонардо положил наручники на приставной столик и повернулся обратно к дивану.

Флинн скоро придёт, и он не представлял, как объяснить раны, только что появившиеся на тыльной стороне ладони.

— Чёрт, мыть руки будет больно.

Было необъяснимо, почему всякий раз, когда тревога захлёстывала его и разум переставал различать доводы, он прибегал к бессмысленному самоповреждению. Бормоча себе под нос и осторожно касаясь расцарапанной кожи, Леонардо внезапно остановился.

«Подожди… но.»

Он оглянулся на приставной столик, затем перевёл взгляд на руку, которая только что касалась наручников.

— …Разве раньше это ощущалось так же?

Несколько раз сжав и разжав ладонь, он снова поднял наручники.

В кончиках пальцев тут же возникло странное чувство бессилия. Однако, в отличие от того, что он помнил, степень «втягивания» была очень равномерной. Леонардо нахмурился и сосредоточился.

Было естественно, что ощущения от каждого ограничителя управления маной различались — всё зависело от состава мана-камней. Иными словами, не было ничего странного в том, что сила подавления этих наручников ощущалась значительно слабее и стабильнее, чем у некоторых ограничителей, которые он носил на запястьях с тех пор, как его доставили в Совет.

Но почему именно сейчас, словно продолжая прежние мысли, ему вспомнились слова Алека Сайлса?

Глядя на красный мана-камень, вделанный в поверхность наручников, Леонардо начал рыться во внутреннем кармане боевой формы. В конце концов он нашёл артефакт, который привёл в порядок перед уходом из Фиделя, и вытащил маленький клочок бумаги, засунутый в угол, разворачивая его одной рукой.

Быстро пробежав текст глазами, пропуская ненужные приветствия, он вскоре нашёл нужное место. Это была гипотеза о нестабильности его контроля.

Тот парень считал, что проблема нестабильности заключалась в ошейнике, но если это не так, значит, должна быть другая причина. И среди новых возможностей, которые он выдвигал, чётко фигурировали «наручники».

[Если до ношения наручников такой проблемы не было]

Золотые глаза Леонардо сузились. Алек Сайлс тогда ясно сказал ему:

[Единственный вывод — наручники, которые ты носил, были ненормальными.]