Бермуды 273 глава

Хьюго не мог так просто продолжить говорить. Его словно ударили прямо в центр души. Опасаясь, что внутреннее смятение отразится в его золотых глазах, он намеренно сохранил холодное выражение лица и молчал.

Но Леонардо чувствовал вовсе не его бесстрастный взгляд — он ощущал тонкую дрожь, передавшуюся через их сцепленные руки. Холодный человек, несмотря на явное потрясение, делал вид, что это не так. Леонардо поднял на него глаза, словно укоряя.

— С самого утра ты нарочно держишься подальше. Думал, я не замечу? Почему ты вдруг так себя ведёшь?

Он выплеснул Хьюго эмоции, которые всю дорогу сдерживал.

— Это потому, что я говорил так, будто запрещаю тебе вмешиваться? Ты разозлился из-за этого? Поэтому ты сердит на меня?

Леонардо тряхнул той самой крупной рукой, за которую держался, требуя ответа. Казалось, он одновременно капризничал и вымаливал прощение.

В его голосе звучали смешанные оттенки — тревога, напряжение, обида. Как ребёнок, боящийся, что его бросят, он судорожно цеплялся пальцами.

Как бы проницателен он ни был, Хьюго не ожидал, что тот решит: он сердится. Следовало исправить недоразумение. Крепче сжав его руку, Хьюго сказал искренним голосом:

— Я не зол. Почему мне злиться на тебя?

Но Леонардо, похоже, не поверил.

— …Ты всегда так. Говоришь, что чего-то не делаешь, хотя делаешь. Говоришь, что не избегаешь меня — и избегаешь. Говоришь, что не злишься — а сам злишься.

— Я… ха. Нет. Я тебя не избегал. И не злился.

Хьюго собирался спросить, когда он успел сотворить всё это, но внезапно несколько сцен всплыли в его памяти — и он умолк. Покачав головой, он уточнил: злости действительно не было. Поводов для неё не было, и причин тоже. С ровным голосом добавил:

— Я же был занят разбором ситуации. Конечно, я понимаю, почему тебе так показалось. Нужно было уделить тебе больше внимания, но я слишком был погружён в дела.

Он упомянул подходящие факты, признал его чувства и даже покритиковал себя — идеальный ответ. Но для Леонардо он прозвучал резко противоречиво.

— Лжец.

Он прикусил губу, выдав это слово. Глаза блеснули — острые, но полные раны.

Хьюго почувствовал, будто одним этим словом прошли сквозь его душу. Он удивился, но виду не подал.

Леонардо, наблюдавший его молчание, нахмурился и отвернулся. Жёстко провёл рукой по лбу и взъерошил чёлку — ему было невыносимо, что всё снова идёт по одному и тому же кругу.

Он знал, что обязанностей у Агризендро больше, чем мог бы вынести один человек. Поэтому он просто ждал. Даже когда тот не вернулся всю ночь, хотя обещал прийти. Даже когда он допил полторы бутылки и исчез до рассвета, обсуждая путь назад.

Но сейчас… каждое слово звучало неискренне. Когда Леонардо упомянул Флинна — намекая, что хочет, чтобы остался он — Хьюго был бескомпромиссным, но когда речь доходила до него самого, он всегда прятался за долгом и обстоятельствами.

Леонардо подозревал, что есть ещё причина, но не мог заставить себя давить, когда Хьюго говорил, что был занят. Сейчас, слушая их собственный разговор, он чувствовал себя просто капризным ребёнком у ног слишком занятого человека.

Непреодолимая дистанция в положении и эмоциях была очевидной. Поэтому сегодня, вчера и тогда — всегда он был тем, кто должен ждать, терпеть, учитывать.

И всё же… сегодня, после того как тот публично улыбнулся ему, назвал героем, подарил ему мгновение гордости — он надеялся, что хотя бы этой ночью Хьюго останется и не оставит его в одиночестве. Но даже это приходилось вырывать, требуя объяснений, обвиняя и боясь перейти грань.

Его опущенные плечи резко поднимались и опускались. Дыхание сбилось — такой признак появлялся, когда он сдерживал чувства.

Хьюго, видя это, прикоснулся пальцами к его нижней губе, словно говоря: «Не кусай, ещё кровь пойдёт».

Но Леонардо резко отстранил голову и оттолкнул руку. Затем грубо выдернул и свою ладонь из объятий Хьюго.

Когда тепло ушло, и Хьюго невольно дрогнул, Леонардо тихо сказал:

— Ты говорил, что вмешиваться и защищать меня — твой долг.

Он вернул Хьюго мыслями к тому моменту — к началу их напряжённого разговора.

Глаза Хьюго стали неопределёнными. Леонардо с трудом разжал губы:

— Тогда… те слова, что ты говорил раньше… тоже были из долга? Что ты переживал за меня, боялся, что со мной что-то случится… Ты говорил это тоже из обязанности? Не по-настоящему?

Спрашивая по пунктам, он сам не знал, чего именно ждёт. Ему просто была нужна определённость — любая. Потому что тот, кто обычно не вёл себя так, будто избегал его взгляда, теперь словно постоянно ускользал.

После исчезновения Неро присутствие Агризендро в этой глухой экспедиции стало для него бесценным. Поэтому ему хотелось верить, что и его собственное присутствие значило для того хоть что-то. Пусть не так много, пусть не так ярко — но в их времени, в их пережитом, в их сердцах они всё же существовали друг для друга.

Более того, с восходом завтрашнего солнца Центральное отделение отправится обратно в столицу. Песок его времени с этим человеком уже пересыпался к концу.

И потому, даже зная, что показывать такие глубокие чувства — неправильно, Леонардо не хотел расставаться вот так. Раз уж тот сказал, что делает всё ради него, Леонардо хотел унести с собой хоть одно светлое воспоминание, к которому сможет возвращаться после завершения этого похода.

Он опустил взгляд на расстояние между собой и Хьюго, затем поднял печальные веки и посмотрел тому прямо в глаза. Выдохнув тихий, усталый вздох, он пригрозил:

— Если всё это было долгом — можешь уходить. Я не хочу быть рядом с человеком, который говорит такие слова не от души, а из обязанности.

Зрачки Хьюго едва заметно дрогнули от твёрдого тона. Но внешне — ни малейшего смятения.

Леонардо стиснул зубы — на того, кто сохранял холод до самого конца — и, раздавив собственную гордость, бросил:

— Но… если хоть немного было искренности—

Он на мгновение задержал дыхание, сжал глаза и шёпотом договорил:

— Не уходи. Побудь со мной этой ночью.

Хьюго смотрел на эту жалкую, прекрасную фигуру, которая всем существом просила его остаться.

«…»

Минуту их окружала только тишина и ритм их дыхания.

Хьюго не мог вспомнить, как всё дошло до такой точки. Его взгляд долго не отрывался от опущенных золотых ресниц.

Леонардо — в своём юном, горячем возрасте — хранил каждое его слово в сердце. Находил в них утешение и, в то же время, ранил себя ими. Цеплялся за каждую мелочь, которая для Хьюго могла быть пустяком.

И потому Хьюго не мог позволить себе ни одного неосторожного слова перед этим жалким героем. Хотя он от природы был осторожным, рядом с ним его мысли становились особенно глубокими и тяжёлыми.

Опасная дрожь длинных ресниц, отбрасывающих тень на золотые глаза, вызывала желание протянуть руку, коснуться их, погладить. Это расшатывало его слабую решимость держать дистанцию. И даже помня обо всех обязанностях, давящих на него, Хьюго ощутил, что хочет хоть ненадолго сбросить этот груз.

Он просто не хотел оставлять героя нации — пропитанного одиночеством, истосковавшегося по теплу — одного в день, когда его следовало бы чествовать. Но причина, по которой он не мог этого сделать, была проста: собственная трусость и незрелость.

Когда срок их обещаний подойдёт, оба вернутся на свои места. Но Хьюго всё чаще сталкивался с внутренним противоречием: с желанием изменить конец, который ждал их после завершения похода.

Даже пытаясь это игнорировать, этот юный спутник раз за разом ставил его перед судом собственной чистоты. И это Хьюго тревожило. Ему казалось, что его крепкий разум рушится от прикосновения другого человека.

Он крепко зажмурился и внутри себя глубоко выдохнул. И слова, что сорвались с его губ, будто прозвучали голосом другого:

— Иногда ты… правда делаешь из меня жалкого человека.

Леонардо, до этого склонявший голову, медленно поднял взгляд.

Хьюго смотрел на того, кто превращал его в самого себя — но каким он редко бывал — мягким и незащищённым.

Он воздвиг в мыслях удобную стену оправданий: на этот раз я не должен заставлять того, кто ждал меня, ждать ещё дольше.

Кто знает, какие препятствия завтра вставят между ними? Поэтому — только сегодня, только эту ночь, перед бурей — пусть он уступит желанию этого несчастного красавца. Хьюго договорился со своей совестью: только одна ночь. Всего одна.

Приняв решение, он протянул руку и обхватил Леонардо за шею сзади. На ладонь мягко лёг его собственный платок, и он запустил пальцы в длинные золотые волосы.

Его пальцы коснулись горячей кожи между прядями, и он потянул Леонардо ближе к себе.

Он прекрасно видел будущее, в котором эта полуправдивая искренность станет терзать его. Он мог пожалеть об этом уже завтра. Он мог проснуться и корить себя за слабость.

Но всё равно решил: сейчас важен только этот маленький золотой солнце перед ним. Пусть весь грех он возьмёт на себя.

Как прося прощения за долгие ожидания, он мягко коснулся губами его прекрасного лба.

— …!

От обжигающего прикосновения Леонардо вздрогнул, как от вспышки искр.

Жар, осевший на его лбу, пробежал по переносице, скальпу, шее, плечам.

Глубокий выдох Хьюго ласково скользнул по его бровям и векам, медленно опускаясь, пока не прижал его трепещущие ресницы.

И даже когда тёплая тень отступила, Леонардо не мог понять, что произошло. Он только смотрел на него ошеломлённо, совершенно растерянно. Хьюго большим пальцем провёл по покрасневшим вековым краям, которые минуту назад коснулись его губы.

Встретив его затуманенный золотой взгляд, он медленно притянул Леонардо к себе, обняв за спину.

Тёплое тело на миг застыло, но вскоре расслабилось и устроилось внутри его широких объятий. Большая ладонь накрыла его голову и мягко уложила её себе на плечо.

Зарывая дыхание в золотые волосы, он прошептал:

— Я останусь с тобой.