Бермуды 272 глава

Зрачки Хьюго слегка расширились. Тонкие веки под нависающими бровями дрогнули.

Изменение цвета его холодных радужек было вызвано не только отражением оранжевого света.

Возникало ощущение, будто жалкая кайма глаз, видимая сквозь упавшие золотистые пряди, окрасилась в красный.

Но была и другая причина, по которой Хьюго не мог пошевелиться. Голос, всё ещё не избавившийся от хрипоты, прорезал дальние глубины его памяти.

Ускользая в замкнутом пространстве, печальный голос поднимал из небытия бесформенные осколки, будившие все пять чувств Хьюго. И вскоре они сложились в чьи-то слова, прорезавшие его слух. Смутное воспоминание наложилось на мерцающие золотые глаза.

«Не уходи».

В тот же миг глаза Хьюго распахнулись.

На прямом лбу вздулась голубоватая жила.

Что это сейчас было?

Он заворожённо уставился в глаза напротив, пытаясь восстановить ускользнувший образ.

Внезапное видение на миг дезориентировало его сознание. Из-за этого Леонардо, заметив застывшее выражение Хьюго, тоже напрягся.

Протянуть к нему руку было простым порывом, но произнести вслух «не уходи» — потребовало большого мужества.

Разумеется, он вовсе не собирался так набрасываться… Испугавшись, что Хьюго покажет хоть малейший признак смущения или недовольства, Леонардо внезапно ощутил страх.

Опуская голову и отводя взгляд, он не удержал равновесия, и макушка его неловко стукнулась о подбородок и шею Хьюго.

Почувствовав этот хрупкий вес, Хьюго тихо вдохнул и взглянул вниз — на золотистую голову, прижатую к его груди.

Мягкие волосы, скользнувшие по линии его челюсти, нежно пощекотали кожу. Будто запрещая думать о чём-то ещё, они рассыпали его мысли в прах, и Хьюго позволил всплывшему видению растечься и исчезнуть.

Вместо этого его кадык непроизвольно дёрнулся. Он подвинул руки, чтобы удобнее поддержать человека в своих объятиях, оказавшегося в неуклюжей позе.

Несколько секунд он не знал, что делать, а затем поднялся и усадил Леонардо обратно на палубу. Разумеется, он сел рядом. Раскинутые руки, обвившие его плечи и шею, так и не отпустили.

Наоборот — вцепились с такой силой, словно собирались запереть его в этом объятии, не оставив ни малейшей возможности вырваться.

Да и желания вырываться у него уже не было. Вот он — эффект мольбы, произнесённой красивым человеком.

Пальцы Хьюго, утратившие собственную волю, медленно скользнули по спине Леонардо. Тот, уткнувшийся лбом в его плечо, поднял голову — лицо его было заметно раскрасневшимся.

— Ты… уходишь?

Тонкие золотые ресницы дрожали. Из груди Хьюго вырвался глубокий выдох.

За свои годы он сталкивался с соблазнами привлекательных людей не раз. Но сейчас — будто перечёркивая весь его прежний непоколебимый опыт — он чувствовал себя особенно уязвимым перед этим человеком.

Пусть он и не хотел признавать, но раз не мог оттолкнуть его — значит, тот был прав, когда с игривой улыбкой заявил, что Хьюго слаб перед ним.

То ли это была притворная застенчивость, то ли природная обольстительность — узнать было невозможно. Но, собравшись, Хьюго спросил ровным голосом, вместо того чтобы отвечать напрямую:

— Ты не хочешь, чтобы я уходил?

— …

Леонардо не понимал, что именно хочет услышать Хьюго, но кивнул — искренне, как на ладони. Хьюго, глядевший на него непроницаемо, тихо уточнил:

— Почему?

Леонардо моргнул. Этого он не ожидал.

Почему… это вообще важно? Но для тех, кто формально ничего друг для друга не значит, каждая причина имеет вес.

Ощущение, коснувшееся тыльной стороны его ладони под полуденным солнцем, было настолько живым, что Леонардо всё ещё не мог до конца прийти в себя. Опасаясь, что снова потеряет контроль над эмоциями, его разум, захваченный нахлынувшим настроением, внезапно выставил защиту.

Леонардо медленно опустил руку с широкого плеча. Выпрямившись, он неуверенно ответил на ожидающий взгляд:

— …Наверное, если буду спать один, мне приснятся кошмары.

Золотистые глаза, мельком поднявшиеся вверх, затем бессмысленно скользнули по полу.

— Мне сегодня нужен кто-то рядом. Флинн… где-то пропал. Так что, даже если это будешь ты… останься.

Хьюго смотрел на покрасневшие кончики ушей и шею Леонардо, пока тот говорил. Эти места были слишком горячими, чтобы во всём обвинять освещение — и от этого они казались одновременно милыми и немного раздражающими.

Он не мог знать истинных намерений Леонардо, но факт оставался фактом: подобная атмосфера могла стать опасной для любого, у кого есть хоть капля здравого смысла. А кошмары? Это уж точно звучало как отговорка маленького ребёнка. Хьюго был уверен, что это объяснение — неискреннее.

Всего лишь удобный предлог, чтобы добиться своего, переложив ответственность. И именно поэтому, слыша такие слабые слова, Хьюго по какой-то причине вовсе не хотел поддаваться.

Если уж пытаешься воздействовать на человека куда старше себя, то хотя бы прояви честность чувств.

С непроницаемым лицом он спросил снова:

— Тогда мне позвать Флинна?

Леонардо резко поднял голову.

— …А?

— Я сейчас же его найду. Ты ложись.

Хьюго уже собирался уйти, предложив простое решение. Леонардо же следил за ним тревожным взглядом, потом нахмурился и схватил его за предплечье.

— Нет, не это…

Хьюго обернулся к упрямцу, цеплявшемуся за его руку, пытаясь сохранить хоть видимость спокойствия.

Непрошенная дуэль взглядов мгновенно наполнила воздух напряжением.

— …

— …

Через несколько секунд, когда молчание другого не дрогнуло, Леонардо медленно ослабил хватку.

Его ладонь, скользнув вниз, едва удержалась за край рукава Хьюго. Со сжатым, исказившимся взглядом он упрекнул безжалостного собеседника, словно обиженный:

— Ты… правда слишком жесток.

Хьюго посмотрел на этот едва держащийся за ткань жест, хрупкий, как падающие капли дождя. Затем крепко зажмурился и бесзвучно выдохнул.

Что я вообще творю с этим ребёнком…

Он корил себя за свою мелочную, почти ребяческую упрямость.

Леонардо слишком чувствителен к человеческой доброте. Для того, кого долго игнорировали, это тепло — как инстинкт защитника, который хочет прижать к себе весь мир. Поэтому даже если он искал от Хьюго странной ласки, Хьюго видел в этом скорее сложную психологическую реакцию, чем настоящие чувства.

Тяга к сильному, который способен вытащить из трясины, — к единственному обещанию свободы в чужом, пугающем пространстве.

И именно как внезапный ливень — такие чувства нужно переждать, не дать ребёнку запутаться в собственных иллюзиях. Взрослый должен быть опорой: держать дистанцию, помогать незрелым эмоциям вернуться на ровную дорогу.

Но то, что он сейчас делал — вынуждал его говорить прямо — было худшим вариантом, даже с его собственной точки зрения. У Леонардо, в конце концов, есть возлюбленный.

И если тот, не ведая, выдаст искреннее признание — что делать ему самому после этого? Не иначе как вмешательство в чужие отношения. Хьюго потер лоб и глаза свободной рукой.

Ха-а…

По правде говоря, до сих пор его поведение едва ли можно было назвать добродетельным. Скорее, казалось, будто он снова вернулся в возраст Леонардо — такой же несовершенный, импульсивный, ведомый эмоциями. Он не сумел взглянуть по-взрослому на тепло, которого ищет раненое сердце.

Хьюго собрал мысли. С возрастом приходит осторожность — даже если вместе с ней приходит и страх.

Он считал, что именно холодная рассудочность, за которую он так цеплялся, и удержала его от глупостей.

Его крупная ладонь уверенно схватила край рукава, чтобы освободиться. Но в этот момент Леонардо, чувствуя, что теряет последнюю опору, выпалил то, что сдерживал:

— Я… ждал, когда ты придёшь.

Рука Хьюго застыла. Его взгляд задержался на нём.

— Сегодня, вчера… и тогда тоже. Я всё ждал.

Хотя голос звучал ровно, дыхание у него дрожало. И Хьюго ясно это слышал.

Да, слова были сказаны сгоряча — но стоило ему услышать «я ждал», как Хьюго снова оказался скован по рукам и ногам.

Он больше не мог отнять его руку. Было естественно, что Леонардо, не справившись с накатившими чувствами, сорвался:

— А теперь ты просто скажешь, что уходишь? Это даже не честно!