Бермуды 264 глава

Двое часовых, которых Хьюго поставил у входа в шатёр прошлой ночью, были глазами и ушами, что герцог Агризендро расставил по всему войску. Их задачей было не только не подпускать никого к Леонардо, но и докладывать своему начальнику обо всём, что тот видел, слышал или с кем вступал в контакт.

Сразу после совещания, затянувшегося до рассвета, Хьюго, выйдя из зала, первым делом срочно вызвал этих двух часовых. Они подробно, не упуская ни малейшей детали, доложили, что произошло ночью после того, как Хьюго покинул шатёр. Что некто по имени Феликс Монтеро из Третьего батальона подошёл к палатке, что Леонардо внезапно схватил его, потом долго стоял в оцепенении, а после смотрел на него с каким-то печальным выражением.

Позже Леонардо отпустил солдата, извинившись и сказав, что ошибся, но до этого момента прошло довольно много времени. Часовые добавили от себя, что Леонардо, по их мнению, будто бы знал этого человека.

Выслушав их, Хьюго сразу догадался, за кого Леонардо принял этого бойца. Хотя «ошибкой» это было назвать сложно. Парень, которого он выгнал из Фиделя, до последнего момента носил лицо Феликса Монтеро.

И всё же проницательный Леонардо, без сомнения, быстро понял, что перед ним не тот человек. После этого он послушно вернулся в шатёр и на рассвете вышел оттуда с мрачным лицом — значит, тот громогласный идиот и был причиной его смятения.

Но слова «печальное выражение» и «унылое лицо» почему-то заставили Хьюго словно увидеть выражение Леонардо, которого он даже не видел. И это выражение было для него чем-то непостижимым, если рассматривать его просто как реакцию человека, прощающегося с близким товарищем.

Хьюго прекрасно знал, что согласно уставу Армсильвера, любой контакт с изгнанным соратником карался смертью. Именно поэтому закрыть глаза на их встречу было для него актом человеческого сочувствия и проявлением гибкости — ради безопасности Леонардо.

Однако сами участники, конечно, ещё лучше понимали серьёзность положения. А значит, новость о том, что товарищ благополучно покинул полуостров, должна была принести Леонардо облегчение… Но его реакция этим утром оказалась совсем иной, не совпав с ожиданиями Хьюго. И это заставило его задуматься о другой возможности — той, о которой он не хотел думать.

Иными словами, тот «парень», что рисковал жизнью, пробираясь в самое сердце Совета, мог оказаться не просто безрассудным — настолько, что звание Армсильвера казалось бы на нём напрасным, — но и, пожалуй, ещё большим романтиком, чем сам Леонардо.

Даже когда Хьюго ненадолго отлучался, готовя выполнение Плана № 5, этот человек всё время держался поблизости от Леонардо, повторяя его передвижения. Более того, именно он, по слухам, нашёл их, когда они застряли внутри барьера, и подал сигнал ослепительной гранатой. Иными словами, так же как Леонардо чувствовал его присутствие инстинктом, тот обладал таким же чутьём.

Хьюго не мог назвать их связь просто «товарищеской». В конце концов, подозрения, которые он вынашивал всё это время, сузились до единственного вывода, укладывающегося в рамки его понимания.

«Так они всё-таки были любовниками.»

Печаль, отразившаяся на лице Леонардо прошлой ночью, вероятно, была тоской по возлюбленному, покинувшему его. Хьюго подумал, что его резкий ответ — «ты мне не любовник» — на вмешательство мог быть просто случайной утечкой мыслей, которые вертелись у него в голове всё это время.

Придя к этому выводу, он взглянул на Леонардо. Их взгляды естественно встретились — словно другой всё это время тоже смотрел на него.

Этот человек казался миражом, который рассеялся бы перед глазами, не будь у него на шее повязки. Сюрреалистически красивое лицо над тонкой белой шеей без слов подтверждало подозрения Хьюго.

«Что ж… молодость есть молодость.»

Выражение «золото в грязи» было слишком слабо, чтобы описать его. Даже Хьюго, наблюдая за ним, чувствовал сожаление о тех трёх годах, что Леонардо провёл, скрываясь. Это возраст, когда сама жизнь сияет — свежая, юная, не требующая оправданий. Добавь к этому страсть и силу чувств, готовую выплеснуться наружу, — и, пожалуй, было бы странно, если бы у него не оказалось возлюбленного, способного понять его сердце среди всех бед.

«С такой внешностью его бы всё равно не оставили в покое.»

Хьюго поспешно отвёл взгляд от этого золотистого видения, которое невольно заставляло признать его красоту. Он знал, что сравнивать, кто из двух влюблённых был более достойным сожаления, — неприлично. Но если вспомнить того парня, готового кричать на весь мир, что он Армсильвер, — Леонардо вызывал гораздо больше сострадания.

Хотя, конечно, это не было делом, в которое стоило вмешиваться постороннему. Более того, именно их безрассудство в итоге сыграло роль в уничтожении материнского организма.

Хьюго лишь надеялся, что тот человек, заявивший, будто убьёт его, если что-то пойдёт не так, действительно обладал силами, соответствующими словам. Чтобы его решение отпустить его не оказалось ошибкой. Чтобы в проявленном к чужаку милосердии был смысл. И чтобы этот безумец сумел всё уладить, не омрачая яркое будущее Леонардо, только начинающее распускаться.

— О чём ты думаешь? — вывел его из раздумий внезапный голос.

Леонардо, сидевший в кресле и рассеянно глядевший вверх, моргнул, заметив, как выражение лица Хьюго стало мрачнее.

Поняв, что слишком долго погружался в свои мысли в присутствии собеседника, Хьюго машинально взглянул на часы. Затем откинулся от стола, о который опирался, и как обычно, спокойно ответил:

— Наверное, о тебе.

Леонардо моргнул, ошарашенно. Иногда Хьюго мог сказать что-то настолько неожиданное, что собеседник терялся, даже если повода для этого не было.

Но при этом его холодный тон и напряжённое лицо совершенно не соответствовали легкости произнесённых слов.

Леонардо всматривался в него, пытаясь понять. То ли он был уставшим, то ли что-то пошло не так — человек, и без того трудный для понимания, сегодня казался особенно загадочным.

Поймав этот изучающий взгляд, Хьюго посмотрел на Леонардо сверху вниз и небрежно произнёс:

— Леонардо. Примерно через сорок минут состоится заключительное общее собрание — подведение итогов перед возвращением Центрального отделения.

— ...Ещё одно собрание? — пробормотал Леонардо.

Леонардо поморщился с явным отвращением — хотя дело его вовсе не касалось — размышляя, сколько же времени прошло с тех пор, как закончилось то ночное совещание. Хьюго, казалось, давно привык к такому убийственному распорядку, лишь кивнул и спокойно продолжил:

— В конце концов, эта операция по усмирению чудовищ на полуострове Элдер Милли войдёт в историю Совета во многих отношениях. Даже если мы делимся результатами и проводим совещания одно за другим, дел, которые нужно обсудить и решить, не становится меньше.

— ...

— Так что я бы предпочёл, чтобы ты отдохнул внутри, но… поскольку ты тоже участник этой кампании, подумал, что тебе, возможно, захочется узнать, как идут дела.

— Тогда я тоже хочу пойти.

Леонардо ответил коротко и прямо, так что вся обходительность Хьюго выглядела излишней. Тот отреагировал с лёгким жестом, будто и ожидал подобного ответа. Но в глубине души ему хотелось посоветовать, чтобы тот остался в палатке.

На самом деле Хьюго вполне мог бы и не упоминать о всеобщем собрании. Но он нарочно заговорил об этом — хотел, чтобы Леонардо был признан перед командирами, чтобы о нём говорили с уважением. И, кроме того, ему было тревожно оставлять его одного.

Он не хотел представлять, как Леонардо, возможно, будет сидеть в одиночестве, тоскуя по своему возлюбленному. Не хотел видеть лицо, которое должно сиять, затянутое тенью. Вот и всё.

Хьюго счёл, что его попытка вовремя пресечь неловкую атмосферу, повисшую между ними ранее, была самым зрелым поступком с момента их знакомства. Собрав рассеянные мысли, он протянул руку Леонардо. Тот, молча наблюдавший за ним, легко поднялся с кресла, опираясь на предложенную ладонь.

— До начала собрания ещё есть время, — сказал Хьюго. — Поедим вместе. Я попросил леди Харет уделить этому обеду чуть больше внимания.

При слове «леди» выражение лица Леонардо заметно напряглось. Его взгляд ясно говорил: «Ты ведь не сказал ей, что я жаловался на еду?»

Увидев это, Хьюго невольно приподнял уголки губ. Затем, будто желая его успокоить, добавил:

— Я не упоминал твоих слов, не беспокойся.

После этого Хьюго мягко отпустил руку, которую до этого держал, помогая ему подняться. Затем взял со стола портсигар и сунул его в карман на поясе.

Как всегда, первым отпускал именно он. Леонардо опустил взгляд на внезапно опустевшую ладонь, потом проводил глазами, как жест Хьюго исчез в кармане вместе с металлическим блеском портсигара. Тем временем Хьюго, отодвинув стул в сторону, первым направился к выходу.

Леонардо не мог избавиться от странного ощущения несоответствия — от того, как действия Хьюго, по-прежнему доброжелательные, стали в то же время какими-то иными, чуть отчуждёнными. Вместо того чтобы сразу последовать за командиром, он после короткой паузы позвал:

— Эй.

Хьюго, уже почти шагнувший наружу и опиравшийся на металлическую стойку шатра, остановился. Солнечный свет, разбиваясь, падал на его голову, когда он обернулся.

Леонардо тихо посмотрел на его лицо, потом решился затронуть то, что всё утро не давало покоя.

— Раньше ты сказал… что у тебя есть обязанность вмешиваться, чтобы я восстановил силы, и что ты несёшь ответственность за моё безопасное возвращение.

Хьюго слегка приподнял одну бровь, наблюдая, как Леонардо дословно повторяет его же слова. Затем коротко кивнул и безмятежно ответил:

— Говорил.

Леонардо спросил его:

— Это… действительно из-за долга?

В тот миг воздух в шатре натянулся, будто сплетённый из невидимых нитей. С того момента потекла тяжёлая тишина.

Веки Хьюго едва заметно дрогнули. Но его мысли, стоящие на грани света, не находили отражения на лице.

Леонардо, затаив дыхание, смотрел прямо в его голубые глаза. И вдруг — губы, которые, казалось, надолго останутся сомкнутыми, разом дрогнули и легко разошлись.

— Что ж.

Глубокий голос, прорезавший тишину, показался Леонардо холоднее, чем когда-либо прежде.

Хьюго медленно повернулся — будто избегая его взгляда, но не до конца. Шаги, направлявшиеся к выходу из шатра, смели все лишние мысли.

— Наверное, да.