Бермуды 263 глава

— Тогда… любовника ты бы послушался?

Глаза Леонардо едва заметно дрогнули. Вопрос застал его врасплох.

Он ведь произнёс слово «любовник» просто так — чтобы подчеркнуть: «ты не имеешь права вмешиваться». А теперь оно вернулось к нему в виде предельно личного вопроса, и язык на миг словно онемел.

К тому же ему стало любопытно — с каким умыслом Хьюго это спросил? Если хотел выяснить — мог бы спросить прямо. А ещё Леонардо хотелось спросить, зачем тот так близко придвинулся.

Словно специально, тот будто наблюдал, как он отреагирует. Пронизывающий взгляд неторопливо скользил по глазам, по носу, по губам — и Леонардо казалось, что каждый микродрожащий мускул на его лице подвергается внимательному разбору.

Он уже сталкивался с таким взглядом Хьюго раньше — изучающим, настойчивым, почти давящим, — и не сказать, что это доставляло удовольствие. Но сейчас он инстинктивно чувствовал: стоит оттолкнуть его или резко ответить, и воздух между ними станет слишком странным.

А дыхание, едва касающееся его кожи на таком расстоянии, невозможно было игнорировать. Воспоминание о вчерашних случайных прикосновениях вспыхнуло сразу во всех чувствах. Но, кажется, не он один ощущал то же.

Тот, кто смотрел сверху вниз, тоже будто плыл в том же течении. Глубокие глаза Хьюго становились всё темнее и внимательнее.

Леонардо нарочно шевельнул губами, слегка прикушенными изнутри, будто демонстрируя их. На это взгляд — холодный, лазурный, но почему-то затянувшийся — упал на алые губы, выскользнувшие из-под зубов.

Он задержался там, казалось, целую вечность… а затем спокойно вернулся на место. Леонардо, глядя снизу на это непроницаемое лицо, первым нарушил тишину, от которой становилось трудно дышать.

— Послушался бы, — сказал он. — Любовника.

Голос прозвучал удивительно ровно для человека, которого застали врасплох. На этот раз он не хотел снова плясать под чужую мелодию.

Он поднял глаза чуть дерзко, будто готовясь к тихому поединку взглядов. В ответ веки Хьюго медленно опустились и приподнялись, как согласие, как ответ на вызов.

В этот миг светлые пряди, сползшие со спинки стула, соскользнули и рассыпались по лбу Леонардо золотыми нитями.

Хьюго, который в обычных обстоятельствах непременно бы поправил их, на этот раз лишь молча наблюдал. Только когда Леонардо, утомлённый напряжённой позой, уже начинал терять силы, он сухо разомкнул губы:

— Не знал, что ты такой романтик.

Золотистые ресницы дрогнули в унисон с его твёрдыми, сжатым ртом.

Слова звучали как шутка, но в голосе не было ни тени улыбки. Холодно. Даже с оттенком раздражения. Может, он и не хотел, но вышло будто с сарказмом.

Леонардо, озадаченный этой резкостью, чуть приподнял бровь, пытаясь уловить смысл. Но прежде чем успел рассмотреть выражение лица, Хьюго отстранился.

Он выпрямился, убрал руки с подлокотников и обошёл кресло. Следя за его шагами, Леонардо тоже попытался подняться, упираясь руками в сиденье.

Однако в тот же момент Хьюго, словно невзначай, подхватил его за талию. Одним лёгким движением, будто бережно переставляя куклу из ткани, усадил обратно, ровно, чтобы тот не кривился в кресле.

Бёдра Леонардо на миг оторвались от сиденья, потом мягко опустились обратно. Он невольно подчинился этому уверенно-тёплому движению и откинулся на спинку.

Хьюго не сел напротив — вместо этого прислонился к столу сбоку, опершись на край, скрестив длинные ноги. Даже сидя на столешнице, он доставал ступнями до пола.

Леонардо молча наблюдал за ним. Хьюго положил отобранный портсигар на стол, провёл рукой по тёмно-синим волосам и, создавая воду магией, смыл с пальцев пепел. Лоб его был нахмурен, взгляд направлен наружу, за полог палатки.

«Он что, сердится?»

Леонардо, рассматривая усталый профиль, гадал о чувствах, мелькнувших на его лице.

Этот человек не отступил даже тогда, когда он сам готов был потерять рассудок. И теперь Леонардо подумал: не задел ли он его холодными словами — будто отмахнулся от заботы? Иначе почему у того такое выражение, словно раненое чем-то незначительным?

«Гордость? Может, чуть уязвил?»

Хьюго, коснувшись пальцем уголка глаза, вдруг повернул голову. Взгляд, в котором трудно было что-то прочитать, остановился на нём. Наклонившись вперёд, опершись рукой о стол, он произнёс спокойно, но твёрдо:

— Я понимаю, тебе не нравится, когда вмешиваются. Но — любовник я тебе или нет — пока ты здесь, у меня нет выбора. Здесь я — твой последний решающий голос и твой защитник. Моя обязанность — вмешиваться, пока ты не восстановишься. И отвечать за то, чтобы ты вернулся живым.

Пока он говорил, взгляд Хьюго неотрывно был прикован к платку, повязанному у Леонардо на шее — его платку. Следуя этому взгляду, Леонардо тоже опустил глаза и машинально коснулся узла, который так и не развязался. Хьюго легко постучал по портсигару и добавил:

— Верну, когда приедем и врачи подтвердят, что с тобой всё в порядке. После этого обещаю не вмешиваться. Мы всё равно возвращаемся в столицу завтра — ждать недолго.

Леонардо, слушавший молча, вдруг распахнул глаза:

— Что? Возвращаемся завтра?

— …Да. Флинн не сказал?

— Вы оба всю ночь не показывались! Я впервые это слышу!

Леонардо ответил так, но в тот же момент вспомнил разговор, который он подслушал среди членов отряда раньше, в каюте.

«Что это за собрание такое долгое? Из-за завтрашнего возвращения, что ли?»

Тогда вокруг было шумно, и он слушал вполуха, не придавая значения тому, что означает слово «возвращение». Он даже не мог подумать, что речь шла о возвращении всего войска в Императорскую столицу.

Вспомнив, он осознал, что и Кенис тогда сказал: «хотя мы скоро возвращаемся», — прежде чем добавить, что Леонардо лучше не оставаться одному.

Сопоставляя факты один за другим, Леонардо начал понимать, почему в последние два дня члены отряда были особенно заняты.

Заметив, как в его глазах появилось заметное замешательство, Хьюго коротко пояснил:

— Уничтожение чудовищ почти завершено... И хотя мы воздвигли барьер, чтобы временно сдержать последствия вулканического извержения, это всё же стихия, и мы не можем ждать, пока она утихнет. Мы также не можем больше пренебрегать раненными, поэтому было решено, что Центральное отделение вернётся первым. Сегодня — наш последний день здесь.

Леонардо поднял на Хьюго рассеянный взгляд.

«Последний?»

Возвращение завтра, безусловно, было хорошей новостью. Но, возможно, из-за того, что это случилось раньше, чем он ожидал, сердце внезапно ощутило тревогу.

«Неужели всё действительно закончилось?»

Первым его охватило не радостное чувство, а что-то иное. Конец долгого, слишком долгого похода. И вместе с тем — прощание с этим невыносимым отрядом.

Время обещания неясно приближалось, и среди всего этого он подумал о финале, в котором ему предстоит встретить некий конец.

«Осталось не так много времени, чтобы быть вместе.»

Это осознание немного ошеломило Леонардо. Хьюго, наблюдая его неожиданно сдержанную реакцию, не соответствующую ожиданиям, небрежно спросил:

— Ты не рад?

Леонардо, до этого смотревший в пустоту, моргнул и взглянул на Хьюго. Затем опустил взгляд на стол. Его золотые глаза двигались беспокойно, словно секундная стрелка часов, лишённые обычного спокойствия.

Хьюго, видя, как настроение Леонардо стало странно сложным, сцепил пальцы на коленях и тихо пробормотал:

— Я думал, ты обрадуешься, когда услышишь, что мы скоро возвращаемся.

Леонардо, собравшись с мыслями, снова поднял голову. Глядя на Хьюго с выражением, будто происходящее казалось ему нереальным, он тихо произнёс:

— Я рад.

Брови Хьюго едва заметно дрогнули. Увидев это, Леонардо спросил в ответ:

— А ты?

Этот вопрос со стороны Леонардо казался глупым, если знать, кто такой Хьюго Агризендро. Ответ ведь был совершенно очевиден.

Он прибыл на полуостров по приказу начальства, с тяжёлым грузом ответственности, наблюдая за «временной бомбой» по имени Леонардо Блейн, и одновременно командуя большой армией Совета. Это был человек, который сильнее всех желал скорейшего и успешного завершения этой кампании и с нетерпением ждал возвращения в Императорскую столицу.

Однако, стоя сейчас на пороге столь очевидного ответа, Хьюго не смог сразу ответить на вопрос Леонардо. В нём чувствовался иной смысл — не тот, что слышался на первый взгляд, а нечто, понятное только им двоим, тем, кто разделил прожитое время.

Обычно он бы без труда уловил такой оттенок. Но сегодня смысл был особенно расплывчат. Он сам не знал почему — возможно, просто не хотел понимать.

Хьюго внезапно вспомнил, как Леонардо говорил, что любит апельсины. В ушах зазвучал тот спешный тон, с которым он тогда добавил предмет в предложение.

Будто аромат апельсинов вновь наполнил шатёр. Пытаясь осознать смысл вопроса, Хьюго ответил неопределённо:

— Я тоже рад.

После этого между ними повисла долгая тишина. Ни один из них не осмелился пошевелиться, чтобы её нарушить.

Будучи людьми чуткими и проницательными, они не могли не чувствовать напряжения, натянувшегося между ними, словно тонкая нить, в этом кажущемся открытом, но на деле замкнутом пространстве.

Леонардо хотел понять, что творится в душе этого человека, который больше всех в его жизни сбивал его с толку. Его слова звучали так, будто он рад возвращению, но взгляд, которым он смотрел на Леонардо, говорил об обратном.

Наклонив голову и слегка нахмурив брови, он уловил, как солнечный луч, проникший извне, скользнул по его лицу.

Хьюго, наблюдавший за этими ясными золотыми глазами, в которых отражался свет, вскоре отвёл взгляд, будто желая развеять сгущавшуюся атмосферу. Его глаза, устремлённые наружу, смотрели не на проходящих мимо солдат, а на вчерашнего Леонардо.

На того «Леонардо, что встретился с Феликсом Монтеро» — из отчёта подчинённых, подробно рассказавших, что произошло в его отсутствие.