Бермуды 252 глава

У Леонардо сжалось сердце — казалось, всё должно было закончиться именно так.

— Ах, нет...

Он тут же потянулся, пытаясь что-то схватить, но его пальцы застынули в воздухе, когда он услышал следующие слова Хьюго:

— То, что мы можем сейчас смотреть друг другу в глаза и говорить... Это только благодаря тому, что ты рисковал своей жизнью, сражаясь. Да, именно это я должен был сказать сначала… Всё было не в том порядке. Прости меня, Леонардо.

Он извинялся искренне, но для слушателя это прозвучало как последняя точка. И не удивительно — лицо, на которое Леонардо поднял взгляд, было окутано тенью. Область вокруг глаз потемнела, будто в ней разверзлась бездна.

Леонардо невольно сглотнул. Ему казалось: если всё закончится сейчас, что-то пойдет совсем не так.

Он не хотел видеть разочарование в его глазах. Но, возможно, из-за защитного панциря, в котором он жил последние три года, его язык — когда-то острый и уверенный — теперь застыл, не находя слов в самый важный момент.

— Но тот факт, что усилитель остаётся опасным, не меняется.

Тем временем, к счастью или к несчастью, добросовестный командир, похоже, всё ещё считал, что должен сказать то, что необходимо, и снова протянул руку:

— Я бы хотел, чтобы ты отдал мне все усилители, которые у тебя есть. Конечно, это не приказ, не принуждение… просто… я не хочу, чтобы ты больше имел дело с такими опасными вещами.

Теперь и голос, и выражение лица его были бесконечно мягкими. Видимо, именно это он и хотел сказать с самого начала. Но поскольку он изо всех сил старался не задеть чувства собеседника, Леонардо почувствовал, как атмосфера момента становится горькой и тяжёлой.

Леонардо, всё это время смотревший вверх, медленно опустил взгляд и уставился на протянутую руку Хьюго. Он провёл глазами по следам ожогов на предплечье, потом опустил голову, следуя за своими пальцами.

Он глубоко вдохнул, стараясь навести порядок в мыслях и чувствах. Упрямство и гордость, тяжело осев, будто спустились в ноги. Почувствовав, как в голове становится яснее, Леонардо провёл рукой по губам. Его голос прозвучал глухо, словно готовясь исчезнуть:

— Этого усилителя больше нет. То, что я тогда использовал — это был последний

При этих сдержанных словах пальцы Хьюго едва заметно дрогнули. Он медленно опустил руку, продолжая смотреть на склонённую золотистую голову.

Вся недавняя напряжённость исчезла, словно огонь залили водой. Хотя, казалось, разговор ещё мог продолжиться, Хьюго не мог принять слова Леонардо за чистую монету. Он подумал, что тот, возможно, просто соврал, чтобы поскорее завершить неудобный разговор.

Но, независимо от правды, всё, что он мог сейчас сделать — это поверить. Хьюго медленно кивнул, зная, что Леонардо этого не видит. Но будто почувствовав это, Леонардо медленно поднял лицо.

Золотистые глаза, по-прежнему сдержанные, но теперь немного смягчённые, прозвучали спокойнее, чем прежде:

— И… тебе не за что извиняться. Я знаю, ты не это имел в виду.

Ответ оказался настолько неожиданным, что брови Хьюго едва заметно дрогнули.

— Это я… просто всё не так понял.

Голос Леонардо, окрашенный смущением, рассеялся в тишине комнаты. Его взгляд блуждал где-то в воздухе, следуя за голосом, и лишь после паузы вновь вернулся к Хьюго.

Под тяжёлым, непроницаемым взглядом Хьюго, Леонардо несколько раз прикусил и отпустил уголок губ.

— Но всё равно… надо было сказать это с самого начала. Что ты просто волнуешься.

Он пробормотал с лёгкой обидой, будто ворчал. Его изящные брови слегка нахмурились — не грозно, но упрямо.

Хьюго, до этого молча смотревший на искажённый взгляд золотых глаз, без колебаний ухватился за возможность, которую дал Леонардо.

— Я волнуюсь о тебе.

Леонардо на мгновение растерялся от этих слов, произнесённых так легко. Однако тут же сузил глаза, будто пытаясь распознать правду, скрывая свои настоящие мысли. И тогда Хьюго повторил — ясно и прямо:

— Я тревожусь. Боюсь, что ты можешь снова пострадать.

Глаза Леонардо, до этого напряжённые, безнадёжно смягчились. Беззвучный вздох сорвался с его приоткрытых губ.

Как тут удержать свою гордость перед таким человеком? В этот момент рухнула даже последняя крошка упрямства.

Он думал, что открываться — значит позволить другим смотреть на тебя свысока. Но этот человек, который всегда первым извиняется и не боится говорить о своих чувствах, казался сильнее и надёжнее любого.

Леонардо уважал его прямоту… и в то же время находил раздражающей ту особенность, с которой тот заставлял его чувствовать себя меньшим. Он всегда жаловался на это. Но что поделать? И объективно, и субъективно, Хьюго был куда более зрелым.

Золотые глаза, до этого метавшиеся и терявшие опору, вновь остановились на предплечье Хьюго. Его жилистую руку покрывали разные шрамы. Но самым заметным из них, без сомнения, была рана, оставленная им.

Он говорил, что всё, что происходит сейчас — это благодаря Леонардо. Но если бы не этот человек, у него бы не было возможности взглянуть на последствия собственных действий.

Леонардо, долго колебавшийся, осторожно протянул руку. Он прикоснулся к ране, как к стеклу — будто боялся, что крепкое предплечье может сломаться. Вскоре неуверенное прикосновение скользнуло ниже — к большим ладоням, казавшимся сейчас особенно пустыми.

Сжав холодные пальцы, Леонардо поднял взгляд.

— Прости меня

В тот момент сквозь сжатые зубы Хьюго вырвался вздох. Его голос продолжал звенеть в ушах, словно послесвечение.

Хотя он изо всех сил старался скрыть волнение, его широкая грудь едва заметно приподнялась — и опустилась. Это было по-настоящему удивительное умение: одним-единственным словом превратить клубок чувств в отдалённую, почти пустую тишину.

Сладкое извинение, переданное печальным взглядом, разворачивало перед ним все прожитые вместе мгновения, словно панораму. Возможно, именно поэтому Хьюго, всего за одно мгновение, смог уловить все смыслы, заключённые в том единственном слове.

«...»

Опасаясь, что тепло, переданное через кончики пальцев, ускользнёт, Хьюго крепче сжал ту жару, что скопилась внутри него.

В его синих глазах, растаявших без всякой защиты, отражалось только золото. Раскалённое сердце с силой потянуло к себе руку, которую он держал.

— Идём ко мне

***

Солнце окончательно исчезло за оконной рамой. Вскоре голубоватая темнота начала уверенно окрашивать всё небо.

Наверное, потому что он ещё не выходил наружу, трудно было осознать, что они больше не на полуострове. И всё же, видя, как за окном до сих пор светло, несмотря на поздний час, день казался длиннее, чем обычно.

Было бы неплохо, если бы окно было и с другой стороны, но с западной стены красовалась лишь плотно закрытая дверь. Леонардо с досадой подумал, что не сможет проводить взглядом уходящее солнце.

Тем не менее, утешение пришло быстро. Ведь скоро он сможет сам открыть ту дверь и выйти отсюда. Хьюго, который до последнего пытался удержать его от этой затеи, всё-таки уступил, разрешив короткую прогулку — «для смены обстановки».

— Где же оно...

Его голос, словно тихий монолог, заставил Леонардо повернуть голову. Хьюго, стоя у стены, в углу копался в рюкзаке Флинна, что-то ища.

Время на сборы затянулось, но Леонардо, не торопя, лениво теребил рукав запасной одежды. Хьюго, сказав, что вечера здесь куда холоднее, чем на полуострове, вытащил тонкую куртку и заставил его надеть её. Хотя на ней не было ни капли парфюма, в ткань явно въелся его запах — глубокий, уверенный, такой же, как и её владелец.

Пока дважды подогнутый рукав не помялся от постоянных касаний, Хьюго, наконец, обернулся, словно нашёл то, что искал.

— Прости, что заставил ждать

Леонардо чуть качнул головой, давая понять, что это не важно, и наблюдал, как тот широкими шагами приближался. Его взгляд невольно скользнул к предмету в руке — это был аккуратно сложенный носовой платок из мягкой ткани.

Ранее, когда он по очереди снимал с себя одежду перед умыванием, он также развязал платок, который был повязан на шее.

Он подумал, что Хьюго, возможно, забрал тогдашний платок, но этот явно был другим — запасным. На нём тоже был выгравирован фамильный герб, но узор отличался от знакомого.

Леонардо, рассеянно наблюдая за происходящим, вскоре понял, что тот собирается сделать.

Хьюго, развернув платок, сложил его по диагонали в длинную ленту. Затем, как будто так и должно быть, обернул его вокруг шеи Леонардо. Осторожно прикрыв платком чокер и не оставив ни единого просвета, он завязал узел у ключицы и сказал:

— Обвязывать шею — лучший способ сохранить тепло. Даже если будет неудобно, оставь его на улице.

Леонардо смотрел вниз, наблюдая, как большие руки уверенно завязывают узел, и спокойно ответил:

— Не неудобно

Сказав это, он чуть приподнял веки и встретился с синими глазами, в которых сияла мягкая улыбка.

— Это хорошо

Агрисендро крайне не одобрял его желание выйти на улицу. Но, несмотря на это, он, видимо, всё же уступил, обеспокоенный словами Леонардо о том, что в помещении душно.

Разумеется, с условием: он не должен уходить далеко и должен вернуться после короткой прогулки поблизости. Также было добавлено, что сопровождение обязательно — но этому Леонардо не стал возражать.

Он вновь опустил глаза на нежное прикосновение к своей шее.

Возможно, потому что с момента, как он выбрался из тех сильных объятий, прошло совсем немного времени, мочки ушей всё ещё пылали.

Тем не менее, ни один из них не стал возвращаться к тому, что произошло. Они даже не попытались как-то это определить или назвать.

И вот, когда щекочущее чувство без объяснения всё ещё витало в области шеи и груди, Хьюго, завершив узел, с довольным видом протянул руку:

— Пойдём