Бермуды 251 глава

— Я не могу оставить тебя одного, потому что беспокоюсь. Ты ведь едва не погиб из-за этого усилителя, не так ли?

Голос Хьюго, готовый вот-вот сорваться, заставил Леонардо почувствовать, что тот сдерживает в себе слишком многое. Слова о «беспокойстве» и «смерти», прозвучавшие так прямо, дернули его веки.

Губы шевельнулись машинально, но в этот раз возразить он не смог. Отчасти потому, что это была правда, но главным образом — потому что эмоции собеседника будто перелились в него через крепко удерживавшую руку.

Лицо Леонардо резко закаменело. Хьюго, заметив это, сознательно ослабил хватку. Но его голос, нарочито спокойный и низкий, начал один за другим называть то, о чём они избегали говорить.

— Думаю, ты и сам не станешь отрицать. Нет, скорее всего, лучше всех это понимаешь. Сразу после того, как ты справился с материнским телом, ты был на грани срыва. Ты терял рассудок, и даже душил самого себя.

На этот раз взгляд Хьюго упал прямо на его шею. Леонардо вздрогнул и инстинктивно прикрыл её рукой. Пальцы скользили по коже под повязками и ошейником, словно он пытался снова спрятать то, что и так уже было скрыто.

Увидев это, Хьюго тяжело выдохнул и мягко проговорил:

— ...Я не стану спрашивать, зачем ты это сделал. Тогда ты вряд ли был в своём уме. Но независимо от того, сознательно или бессознательно, на миг ты отказался от самого себя.

— ...

— Лео... ответь. Ты правда считаешь, что всё закончилось благополучно? На твоей шее до сих пор не исчезли следы пальцев. А синяки, будто татуировки, всё ещё пятнами проступают, не так ли?

Голос Хьюго не дрогнул и не звучал резким. Но каждое прямое слово, произнесённое подчеркнуто спокойно, делало атмосферу ещё тяжелее.

С каждым предложением Леонардо всё глубже погружался в жгучий стыд и отвращение к себе. Даже когда он недавно мылся и лекари перевязывали повязки заново, он нарочно отворачивал взгляд от следов на своей шее.

Все вокруг будто сговорились молчать о них. Он думал: стоит сделать вид, что сам ничего не замечает, — и всё пройдёт само собой. Но когда Агризендро произнёс это вслух, волна непередаваемого смущения накрыла его, и голова сама опустилась вниз.

Хьюго снова вздохнул и провёл ладонью по лицу. Именно поэтому он и выбрал кривые слова про «преступление» и «наказание», лишь бы косвенно вынудить того отдать усилитель.

Он не хотел обрушивать на человека, вернувшегося с края гибели, слова ещё тяжелее. И оба прекрасно понимали, насколько чувствительной была эта тема для них обоих.

Но вода уже пролилась. Хьюго посмотрел на молчаливого Леонардо, затем перевёл взгляд в сторону тёплого оранжевого света, плотно зажмурился и снова открыл глаза.

— Ха... ничего. Всё это ничего. Потому что тогда я был рядом. Как ты и сказал, в итоге материнское тело уничтожено, и главное — ты жив. Остальное не имеет значения.

Вспоминая ту серьёзную ситуацию, Хьюго с трудом сдержал поток слов, которые хотел высказать. Он надеялся, что Леонардо, слушая его, не получит ещё одной раны.

Вместо этого, говоря прямо, он снова опустил глаза к Леонардо. Его ладонь легла на лицо, заострившееся за последние дни, и мягко приподняла подбородок, заставляя взглянуть на себя.

— Но в будущем меня может не оказаться рядом

Сдерживая дыхание, Хьюго заговорил ещё тише. В этот момент взгляд Леонардо слегка дрогнул.

То ли из-за света лампы, то ли оттого, что он всматривался в голубые глаза, сегодня они казались теплее, даже горячее обычного. В этом загадочном тепле смешалась искренность, которую он редко показывал.

— Если ты снова примешь что-то вроде усилителя и потеряешь контроль, окажешься на грани срыва... Если это подавление завершится, и мы разойдёмся, и меня уже не будет рядом...

— ...

— Кто тогда защитит тебя?

Хватка на руке Леонардо усилилась. Но ладонь и взгляд, удерживавшие его лицо, были исполнены заботы.

Поэтому Леонардо ощущал покалывание, но не боль. И всё же, растерянно глядя на него, не зная, что ответить, он услышал, как Хьюго, со сдавленным выражением лица, почти признался:

— В этой империи только я один способен справиться с тобой. Так кто же возьмёт на себя ответственность, если меня рядом не окажется?

На этих словах между ними повисла тишина. Воздух, и без того плотный, переплёлся в пространстве их пересечённых взглядов.

Леонардо, неловко склонившись в широкой ладони, чувствовал, как в нём борется всё сразу из-за переданной Хьюго заботы.

Если бы он услышал это немного раньше, наверняка снова вспыхнул бы — уязвлённая гордость толкнула бы его в гнев. Ведь совсем недавно он сам в одиночестве терзался мыслью, что его присутствие в отряде подавления — всего лишь обуза, слишком тяжёлая для Агризендро.

Но сейчас было иначе. Голос, похожий на укор, звучал больше заботой, чем раздражением. Он уже не раз слышал его внутренние мысли, видел искренность в глазах и в словах. И теперь было бы глупо сердиться на человека, который всей душой выражал тревогу за него.

Ха-а... ну и зачем я опять...

Леонардо почувствовал лёгкий стыд за недавнюю вспышку. Он знал: этот человек не тот, кто стал бы его наказывать. И всё же сожалел о том, что поспешно исказил его слова и резко огрызнулся.

Из-за этого ему стало неловко встречаться с его взглядом, и он опустил глаза на безмятежный пол. Метая туда-сюда бессмысленные взгляды, не зная, куда себя деть, он невольно задержал их на предплечье Хьюго, где рельефно выступали вены.

И в тот момент сознание Леонардо унеслось внутрь барьера, где полным ходом бушило вулканическое извержение. Перед глазами вспыхнула картина: Хьюго, вцепившийся в него и умоляющий не убегать.

Хотя тогда между разорванными боевыми доспехами не было видно красных следов, на предплечье, ниже короткого рукава, всё ещё оставались бледные ожоги.

Выражение Леонардо болезненно исказилось. Эти раны наверняка были оставлены им.

— Это... —

Он хотел спросить, всё ли в порядке, но слова застряли в горле, спутанные сожалением и самоненавистью.

Человек перед ним видел каждую крупицу его жалкого состояния на грани срыва. Более того, однажды неконтролируемая сила вырвалась прямо в его сторону, и он сам едва не причинил ему вред.

Если бы другой и вправду был Командиром, которому важны лишь «правильно» и «неправильно», он мог бы первым делом собрать ману или кровь для проверки — не готов ли тот сорваться вновь. Или даже надеть на него кандалы, чтобы заранее предотвратить несчастье. Ведь и сам Леонардо, едва осознал повреждённый голос, первым делом подумал о возможности срыва.

Но с той минуты, как он очнулся, и до этого момента Агризендро ни разу не заговорил об этом. Он ворчал разве что о том, что нужно есть, чтобы восстановиться, подталкивал к нему суп, но никогда не касался тем, от которых становилось бы стыдно.

Размышляя об этом, Леонардо смутно уловил: Хьюго намеренно молчал о его срыве. И в то же время его осенило: те слова, что так резали слух — «преступление» и «наказание», — были всего лишь обходным способом сказать о главном.

Леонардо крепко зажмурился, прижимая ладонь к ноющему лбу. На сердце стало тяжело. И тут Хьюго, глубоко вздохнув, внезапно прервал тянувшееся молчание:

— Нет, Леонардо. ...Забудь, что я сказал

Большая ладонь, державшая его за предплечье, медленно соскользнула вниз. Опасаясь, что это значит — он теперь и говорить с ним не станет, Леонардо поспешно поднял голову, следя за отступающей рукой.

Хьюго отодвинул в сторону придвинутый столик и поднялся с места. Проведя рукой по волосам, он посмотрел сверху вниз на Леонардо уже более спокойным лицом и сказал:

— Думаю, я сказал лишнее. Не стоило поднимать этот разговор.