Бермуды 250 глава

"..."

Всякий раз, когда приходилось что-то объяснять этому человеку, по его спине пробегал холодок. Особенно если это была ситуация, когда он сам не знал, что именно должен объяснить.

Леонардо, опустив веки, мягко убрал руку с предплечья Хьюго. Одновременно он слегка откинул корпус назад, создавая дистанцию. В голове вертелось: «Что объяснять? Я? Когда?» — он лихорадочно перебирал воспоминания в поисках того, о чём его сейчас спрашивали.

Но как он ни пытался скрыть это, напряжение всё равно было заметно на лице. Возможно, именно поэтому Хьюго тихо усмехнулся.

От неожиданного смешка у Леонардо дёрнулись брови, а Хьюго протянул руку, легко проведя пальцами по его щеке и шее.

— Я не допрашиваю тебя. Не нужно так напрягаться.

Глаза Леонардо прищурились. Он чуть приподнял плечи и оттолкнул руку Хьюго.

— Напрягаться? С чего бы мне напрягаться?

— Если так, то и хорошо

Хьюго убрал руку, сохраняя на лице лёгкую улыбку. Леонардо недовольно скривил губы, раздражённый этим выражением, словно собеседник уже всё знал заранее.

Да кто угодно занервничает, если его внезапно так прижмут к стенке вопросом, даже если он ни в чём не виноват. А уж когда объяснений требует Командир, о котором ходят слухи, будто он страшен... было бы странно, если бы дыхание оставалось ровным.

Леонардо на мгновение отвёл взгляд, провёл рукой по волосам и усмехнулся. Не хотелось уж слишком сочувствовать преступникам, что дрожали перед Казадом, но теперь он понимал их чувства слишком хорошо.

— А что я вообще обещал объяснить? Не помню.

Сказал это Леонардо без особого значения, но лицо Хьюго, которое было уже немного расслаблено, тут же снова стало серьёзным. Он не стал ходить вокруг да около:

— Когда мы столкнулись с материнским телом на равнине.

Золотистые глаза, до этого слушавшие вполуха, напряглись. Хьюго продолжил:

— Южное небо вдруг окутал золотой свет, и прямо передо мной вспыхнула взрывная энергия.

— ...

— Я понял, что это был ты, но не был уверен, что это был полностью ты. Эта сила сильно отличалась от той, что я знал.

Собравшись, Леонардо сразу вспомнил тот момент, когда он взял усилитель и появился перед ним. Ярко всплыло и то, как он предупреждал не подходить, обещая объяснить всё позже.

— Ты ведь тогда сказал: «Я объясню потом». Думаю, я имею право спросить сейчас, что произошло в тот момент, когда я отвёл взгляд. Откуда эта сила? Скажи правду, Леонардо.

От серьёзного голоса Хьюго и взгляд Леонардо тоже стал серьёзным.

Право спросить?

Ведь Агризендро тогда вернул его с грани срыва — если уж быть точным, право у него действительно было. Но этот человек всегда был осторожен даже с одним-единственным вопросом. А раз уж он сам заговорил о «праве», значит, пока не получит ответ, не отстанет.

Но тогдашние слова об «объяснении потом» он выпалил без особой задней мысли, просто в спешке, без реальной альтернативы. И вот теперь, когда пришло время отвечать за пустую фразу, пересохло во рту.

Леонардо облизнул губы и на мгновение замолчал. Вмешательство Алека Сайлеса в эту историю означало, что часть ответов всё равно придётся прикрывать отговорками. Собирая мысли, он не отводил взгляда. Хьюго медленно поднялся с кресла и подошёл ближе.

Леонардо сам поднял голову, чтобы взглянуть на него, и почему-то почувствовал, как напряглась шея под тяжестью холодных голубых глаз. Но Хьюго не стал подгонять. Он сел рядом и придвинул к себе журнальный столик, на котором лежали карты и газеты.

Пустое, бессмысленное действие, но для Леонардо оно было давлением: он будет ждать, пока я не заговорю.

Откладывать смысла не было — всё равно придётся столкнуться лицом к лицу. Леонардо спокойно заговорил:

— Я принял усилитель

Рука Хьюго, складывавшая газету пополам, замерла в воздухе. Он опустил её и резко посмотрел на собеседника.

— Усилитель?

— Да. Усилитель маны.

Голубые глаза мгновенно сузились, словно он услышал запретное. Усилители маны, что изредка попадались на рынке, не были редкостью сами по себе. Но беда в том, что чаще всего это были подделки, продаваемые за огромные деньги, при этом без малейшей пользы. Более того, в них зачастую добавляли опасные примеси для имитации эффекта, так что безопасными их точно назвать было нельзя.

Командир Совета, знавший о множестве таких случаев, испытал нехорошее предчувствие. Но ведь тот Леонардо, что тогда предстал перед ним, излучал бесконечный поток маны, словно действительно выпил настоящий усилитель. Напротив, неконтролируемая сила едва не сорвала его в безумие, будто сама пожирала его энергию, делая её бесполезной.

Хьюго невольно взглянул на заметный ошейник на шее Леонардо. Нахмурившись, он снова спросил, уже строже:

— Где ты достал такое? Настоящих усилителей маны в Империи попросту нет. У всех тёмное происхождение и мутное производство. Ты ведь знаешь, чем это могло обернуться для твоего тела. Зачем ты...

— Если пройтись по подворотням, их там полно. И другого выхода не было. Нужно было что-то сделать.

Леонардо нарочно обошёл стороной источник препарата, настаивая лишь на том, что тогда у него не было выбора.

Эти слова вызвали во Хьюго резкую волну гнева. Не столько злость на то, что Леонардо возражает, сколько ярость из-за того, что он снова и снова совершает безрассудные поступки, не осознавая опасности.

Раньше он говорил, что ел растение под названием менделиас, растущее возле могил и кишащее бактериями. А теперь, вдобавок, признался, что принял усилитель маны — средство, которое не могло быть зарегистрировано как официальное лекарство, чтобы справиться с материнским телом.

Хотя в итоге всё обошлось, кто знал, к чему это может привести, если так будет продолжаться? Леонардо, несомненно, обладал обширными знаниями в самых разных областях, но казалось, что он без колебаний берётся за опаснейшие вещи — будь то запретная магия или нелегальные препараты с чёрного рынка. Именно это вызывало у Хьюго сильное беспокойство, пока он слушал.

Хьюго крепко зажмурился и тяжело выдохнул. Остужая горячую голову, он протянул ладонь к Леонардо. Тот непонимающе уставился на его руку.

— Что? — спросил он.

— Отдай. Усилитель маны.

— ...Что?

— Просто хранение нелегального препарата без официального разрешения — уже серьёзное преступление. Я не стану тебя наказывать, но отдай его мне. И больше никогда к таким вещам не прикасайся.

Леонардо заморгал, потерянно уставился на собеседника, зацепившись за несколько слов, словно на кнопку нажали. «Я не стану наказывать»? В такой момент? Его охватил жар, он нахмурился и резко возразил:

— Что? Преступление? Наказание? Серьёзно, ты думаешь, это главное сейчас? Если бы не этот усилитель, материнское тело могло бы вырваться за пределы полуострова!

Разгорячённый Леонардо говорил нарочито отчётливо. Хьюго смотрел на него с неудовольствием, отчего тот лишь сильнее раздражался. Не дав договорить, Леонардо резко бросил:

— Я ведь и сам знаю, что метод был так себе. Но ты сам попросил сказать правду — я честно признался, не стал скрывать, что это был усилитель. Так разве нельзя просто закрыть на это глаза? Даже если юридически это нелегальный препарат, в конце концов именно он помог убить материнское тело, и всё закончилось благополучно, не так ли?

Если подумать, ведь именно он первым пообещал потом объяснить. Но тогда ситуация была настолько срочной, что каждая секунда решала. Он рисковал жизнью, принял усилитель, сумел уничтожить материнское тело — и теперь должен оправдываться? Охватила острая пустота. Слова Хьюго, словно цеплявшие за несущественное, ранили особенно сильно.

— Ты и здесь обязан делить всё на «правильно» и «неправильно»? Почему ты... а-а...

Леонардо прикусил губу, чтобы сдержать слова, которые прозвучали бы слишком грубо. Но взгляд его всё равно оставался острым, почти враждебным. Хьюго же тоже не уступал.

— Ты спрашиваешь, не могу ли я закрыть на это глаза? Леонардо, если бы я не хотел закрыть глаза, на этом бы всё не закончилось.

— ...

— Да, слова о наказании были ошибкой. Мне не следовало их произносить. Прости. Но я вовсе не собирался и вправду тебя наказывать, и это вообще не суть. Дело в другом: усилитель маны слишком опасен, чтобы он оставался у тебя. Так что отдай его, иначе мне придётся искать самому.

В голосе Хьюго по-прежнему чувствовалась давящая твёрдость. Леонардо всё больше раздражался. Какое же это «закрыть глаза»? Почему он должен чувствовать себя будто на допросе, словно виноват, и почему обязан беспрекословно подчиняться? Ответ его родился скорее из упрямства, чем из рассудка.

— Нет.

— Леонардо.

— Я не понимаю, зачем мне опять спорить с тобой

— ...Это не спор

— Думаешь, я хотел пользоваться этой дрянью? Как ты думаешь, зачем я её принял? Чтобы спасти людей. Потому что я пообещал тебе, что спасу их, если придётся. Так зачем же ты прижимаешь меня к стенке, будто я совершил ужасное преступление? Разве не должен ты благодарить меня вместо этого?

Кровь прилила к голове, и состояние быстро ухудшалось. Леонардо чувствовал, как становится слишком чувствительным, но сдержаться было невозможно.

Спасение людей было его собственным выбором. Именно поэтому он и не хотел этим хвастаться. Но вместо ожидаемых слов благодарности он услышал обвинения, от которых сжался, и теперь нервы его были обнажены донельзя.

Чувствуя, что тот слишком возбужден, Хьюго попытался сохранить хладнокровие. Он медленно закрыл и открыл глаза, затем ровно сказал:

— Конечно, я благодарен тебе больше, чем могу выразить словами. И не только я — все выжившие благодаря тебе думают так же.

От этих слов дыхание Леонардо немного выровнялось, но на лице всё ещё оставалось болезненное выражение. Уши же услышали фразу по-своему, в кривом отражении.

Хьюго тяжело вздохнул, медленно потер глаза, а потом схватил Леонардо за предплечье.

— Но, Леонардо. Я беспокоюсь за тебя

Голубые глаза, глубоко нахмуренные, неохотно произнесли то, чего он избегал:

— Я не могу оставить тебя одного, потому что беспокоюсь. Ты ведь едва не погиб из-за этого усилителя, не так ли?