Бермуды 247 глава

Леонардо с трудом проглотил то, что было у него во рту, и невольно скривился от отвращения. Однако быстро взял себя в руки, наклонился корпусом вперёд к Флинну, сидевшему напротив, и сказал:

— Флинн, я кое-что хотел спросить

— А?

отозвался тот, разливая воду из фляги в кружку и подвигая её к Леонардо.

— Что именно?

Леонардо естественно принял проявленную заботу и залпом проглотил воду, чтобы прополоскать рот. На увещевание пить медленно он не особо обратил внимание.

— А-а… вот теперь дышать легче.

Вытерев рот тыльной стороной ладони и вернув кружку Флинну, он наконец перешёл к сути:

— Это насчёт моего голоса. Ты сказал, я был без сознания три дня. За это время что-то случилось?

Флинн моргнул от прямого вопроса, а затем переспросил с двусмысленной интонацией:

— Что значит «что-то»? Ну… в каком смысле?

— Ну, я имею в виду, почему горло в таком состоянии, если я всё это время был без сознания? Я ведь вообще ничего не помню. Может, было что-то вроде… ну, вдруг мана… вышла из-под контроля? Что-то такое?

Задавая мучивший его вопрос, Леонардо говорил тише, осторожно нащупывая слова — совсем не так, как обычно. Самому спрашивать о возможности того, что он сорвался, — было непросто. Эта мысль преследовала его всё время кампании по подавлению, и теперь озвучить её вслух значило признаться, что он и сам больше не верит себе.

Пытаясь продолжить, он бросил на Флинна взгляд, в котором читалось: «Ты ведь понимаешь, о чём я». Тот уловил скрытый смысл, замахал руками и ответил:

— Нет, ничего такого не было. Наоборот, проблема была в том, что твоя мана какое-то время очень медленно восстанавливалась.

Флинн вспомнил Леонардо тех дней — обмякшего на руках Командора. Человек без сознания не может ни скрывать, ни контролировать собственную ману. Но тогда мана Леонардо едва ощущалась, почти как у Тео, с которым они столкнулись в Ледяных землях.

Для мага мана — один из главных показателей состояния. Но тогда её не хватало даже на то, чтобы определить, жив ли он. Будто всё его тело выгорело дотла.

Та пустота сохранялась до самого вчерашнего вечера. Поэтому нынешнее состояние, когда силы столь заметно восстановились, и вправду было чудом, как говорил медик.

— Все эти два дня твоя мана была почти полностью истощена. Только недавно вернулась к нынешнему уровню

Видя живую энергию в золотых глазах, Флинн почувствовал, что сдерживаемые эмоции снова подступают к горлу. Но он подавил их, не желая показывать, и спокойно закончил:

— Так что тебе абсолютно не о чем было беспокоиться. Даже врачи говорили, что это редкий случай — настолько быстро восстановиться

— Правда?.. Тогда почему…

Ответ оказался очень обнадёживающим, но одновременно породил новый вопрос. Леонардо наклонил голову и замолчал, а Флинн продолжил уже с чуть омрачённым лицом:

— С голосом, скорее всего, проблема из-за того, что ты много кричал. У тебя было несколько приступов прямо во время операции.

Флинн спокойно пересказывал тот окровавленный день. Но чем дольше говорил, тем труднее становилось держать выражение лица ровным.

Леонардо, нахмурившись, внимательно слушал рассказ о своём состоянии. Всё это больше походило на предсмертные крики человека, еле цепляющегося за жизнь.

И вдруг — из глубин его бессознательного вырвалась обрывочная память.

«Всё будет хорошо».

Словно знакомый голос пронёсся в ушах, и тут же через нервы пронзила дикая боль. Вздрогнув, Леонардо нахмурился и схватился правой рукой за левое плечо.

— В тот день Командор целый день… Блейн?

Флинн осёкся на полуслове и посмотрел на него с немым вопросом. Леонардо же, низко опустив голову, уткнулся губами в предплечье и не ответил.

Заметив неладное, Флинн быстро пересел ближе. Внимательно вглядываясь в лицо, он с тревогой спросил:

— Что с тобой? Болит плечо?

Леонардо морщился, то и дело дёргал плечом и тяжело дышал. По его внезапно сбившемуся дыханию было видно, что ему очень плохо.

Причина, по которой он не отвечал, крылась ещё и в том, что вместе с болью в плече его скрутило тошнотой.

Такое ощущение у него уже не раз возникало, когда он ел суп. Хотелось отложить ложку, но, раз ему настоятельно рекомендовали принимать хотя бы перетёртую пищу, чтобы не допустить обезвоживания и истощения, он терпел. К тому же медик предупреждал, что может быть реакция от резкого возвращения к еде после долгого голодания.

Однако нынешняя тошнота явно была не простой реакцией на пищу. Вместе с жгучей болью в плече словно и пищевод, и желудок взбунтовались и извивались. Будто память тела самовольно воспроизводила пережитое тогда.

Так он просидел без движения около пяти минут. К счастью, Флинн заранее притащил несколько подушек и валиков, чтобы он мог откинуться на них — иначе всё, что он только что проглотил, вышло бы обратно от боли в нутре.

Немного полулёжа, он постепенно пришёл в себя: желудок успокоился, боль в плече тоже стала терпимее. Но когда он, протёр лицо рукой и поднял голову, то увидел Флинна с выражением, которое явно не было в порядке.

Губы того сильно дрожали. Удивлённый, Леонардо заморгал и в растерянности спросил:

— …Эй, ты что, плачешь?

Светло-зелёные глаза уже блестели от влаги, печаль была написана на лице слишком явно. Слёз ещё не было, но они стояли на грани. Это так ошарашило Леонардо, что он потерял дар речи, не зная, что сказать. И только переспросил с недоумением:

— Нет, ну… а чего ты вдруг плачешь?..

На миг смутившись, Флинн резко отвернулся и буркнул нарочито грубо:

— Никто тут не плачет

Тихим голосом он пробормотал «никто не плачет» и энергично протёр глаза. Даже Леонардо, который обычно непременно поддразнил бы его со смехом, на этот раз промолчал — настолько он был удивлён.

Атмосфера мгновенно стала неловкой. Больной, который на самом деле нуждался в заботе, теперь с осторожностью смотрел на него — и Флинну хотелось выколоть себе глупые глаза. Он с трудом сдержался перед Командором, но стоило вспомнить Леонардо в муках и тут же увидеть, что его состояние всё ещё далеко от хорошего, как сердце переполнило какое-то невыразимое, жгучее чувство.

Пока он пытался собраться, отвернувшись, Леонардо, переместившись на колени, тяжело опустился рядом и наклонился вперёд. Он поднял взгляд на склонённое лицо Флинна. Сияющие золотые глаза неуклюже, но явно пытались его утешить.

— Эй… со мной всё в порядке. Просто суп невкусный

— …

— Правда, всё нормально, ясно? Не плачь

Леонардо, продолжая уговаривать, осторожно протянул руку и коснулся глаз Флинна, вытирая их. От тёплого прикосновения тот слегка дёрнул ресницами, крепко зажмурился, а затем снова открыл глаза.

И увидел перед собой прекрасное лицо — только ещё более хрупкое и трогательное в своей ослабленной немощи. Золотые ресницы дрожали, взгляд, встретившись с его, словно лишал дыхания. Флинн смутился, не зная, куда деть глаза, и поспешно отвернулся, пробормотав:

— Я не плакал

Леонардо пожал плечами с понимающим видом. Усмехнулся и кивнул, словно говоря: «Ну-ну, как скажешь».

Ему хотелось поддеть его: мол, разве стоит плакать из-за такой ерунды? Но, вспомнив, что причина всему — он сам, вымолвил лишь: «Я в порядке». Этот человек, даже старший его по возрасту, имел настолько мягкое сердце, что иной раз только смущал окружающих своей чувствительностью.

Леонардо тихо сидел рядом, подтянув колени, ожидая. Флинн, слишком остро ощущая их близость, откашлялся и чуть отодвинулся. Но, убедившись, что лицо Леонардо выглядит вполне нормально, он вернулся к разговору, который вроде бы вёл:

— Кхм… в общем, в тот день Командор провёл возле тебя весь день, ухаживая. Изначально хотели погрузить руку в солёную воду, чтобы вытянуть яд через осмос, но яд уже слишком распространился по плечу, так что это не сработало…

Флинн снова вернулся к рассказу о том, что происходило во время операции, объясняя, почему Леонардо надрывал голос, крича от боли.

Факт того, что яд Илаптора, схожий по составу с ядом Матери, реагировал на хлорид натрия, они знали от самого Леонардо. Сначала именно этот способ хотели использовать, чтобы вывести отраву, но левая рука уже находилась в столь тяжёлом состоянии, что метод оказался бесполезен. Поэтому, как объяснил Флинн, врачи были вынуждены вскрывать плечо и постепенно высасывать погибшую кровь вместе с ядом.

Леонардо, слушая, кивал, но вдруг по спине пробежал холодок. «Высасывали яд по капле»? Даже если это было лечение, сама мысль, что кто-то копался в его плече, вызывала неприятное чувство.

Поэтому он с недовольным лицом всё же спросил у Флинна:

— Постой… яд… говоришь, высасывали? А кто это сделал?

Флинн, обычно отвечавший сразу, на этот раз заметно замялся.

И в этот момент снаружи раздался звук воинского приветствия. Оба обернулись к двери.

Спустя секунду она распахнулась без промедления, и на фоне густого заката в проёме возник чей-то силуэт.

Леонардо прищурился, на мгновение не веря памяти. Это был голубоглазый мужчина, чьи губы когда-то были окрашены алой кровью.