Белые ночи

В Петербург наконец пришло долгожданное тепло. Следуя всем стереотипам о серости и переменчивости погоды, весь, ожидаемо тёплый, май прошел в холоде и снежности, что несомненно портило настроение всем жителям столицы. В том числе и шефу жандармов.

Александр не был сторонником какой-то конкретной погоды, проще говоря, ему было совершенно все равно, но когда календарь указывал, что на дворе май, а за окном бушевала метель, мужчина заметно раздражался. Порядок должен быть во всем, в том числе и в погоде.

Сейчас же, когда по улицам, словно озорной мальчишка, бегал тёплый июньский ветерок, который своей мягкостью будто обнимал щеки идущих, Бенкендорф чувствовал душевный покой. Все наконец встало на свои места. Работа протекала незаметно, и ощущение позднего времени было также незаметно стёрто белыми ночами, удивительным и особенным природным явлением Петербурга.

Вынырнув из сумрака кабинета, в порыве устроить себе вечернюю прогулку, Александр направился к одному из балконов Зимнего Дворца. Выйдя на воздух, он с упоением вдохнул полной грудью ночную свежесть, перемешанную с запахом цветущих деревьев и буйной воды, что исходил от чёрной, как смола, Невы. Прекрасно, тихо и умиротворённо. Огни Петропавловской крепости отражались на мрачном полотне реки причудливыми желтоватыми змейками. Редкие прохожие, хмельные или просто уставшие от светской жизни, спешили возвратиться домой, упуская возможность насладиться чистым, ясным небом, таким редким для столицы. Благо у графа была возможность созерцать.

Сейчас, облокотившись локтями на перила, он ощущал себя как никогда спокойно, даже несколько сонливо и безмятежно. По телу разливался давно позабытый покой. Голова его светлела, а душа наконец унималась, оставляя все метания и терзания там, за тяжёлой дверью его кабинета.

Сейчас есть он, тишина, прерываемая всплесками воды, огни Петропавловской и чистый небосвод.

Петербург, будто юная девица, чьё настроение меняется чаще чего либо на этом свете. Как небо заволокло свинцовыми тучами Бенкендорф не заметил, был слишком увлечён рассматриванием тихих волн на глади Невы. Зато почувствовал первые тёплые капли дождя на своей макушке. Выпрямившись, он с озорством юноши подставил лицо дождю, замерев в исступлении. Наконец ощущая жизнь, ее мимолетное течение, ему казалось, что только сейчас он живет. Живет по настоящему.

Дождинки уже изрядно намочили волосы, так, что теперь, собираясь в нестройные ряды, скатывались по лицу куда-то под ворот мундира. Александр облизывал губы, смакуя дождевую влагу, жмурился, когда капли попадали на веки, но не уходил. Не хотел уходить.

Эйфорию от осознания жизни прервало чужое касание его руки. Он не дёрнулся, не повернул головы и не открыл глаз. Не дёрнулся и тогда, когда рука настойчиво потянула за собой, заставляя покинуть балкон и блаженную прохладу июньского вечера.

— Александр Христофорович, мало того, что не спите, так еще и под дождь вышли! — Николай тихо шипел. Только сейчас граф открыл глаза, обращая внимание на стоящего перед ним, по внешнему виду Романова он понял, что была уже глубокая ночь: император был в своем ночном одеянии и с явными следами сна на лице.

— Прошу прощения, Ваше Величество, — он учтиво поклонился, на что получил раздосадованное шипение. Мужчина сознанием все еще находился где-то там, в глубине реки, тепле ветра и свежести дождя. Но не здесь, не перед Николаем. Все его существо и мысли все еще там, на балконе.

— Зачем Вы под дождь вышли, Бенкендорф? — император все еще держал его за руку, переплетая пальцы. От чужой руки было жарко, неправильно, но отпускать этот жар не хотелось. Граф лишь сильнее сплёл их пальцы, не задумываясь, не отдавая себе отчёта о совершаемом действии.

— Хотел свежим воздухом подышать, не заметил как начался дождь, — он шепчет, бездумно смотря на клубок пальцев, — я сейчас же направлюсь домой, не беспокойтесь, — голос его был ровным, но отстраненным, что сильно смутило царя.

Николай с интересном и нескрываемым подозрением заглянул в спокойное лицо своего подчинённого: расслабленное, все еще немного влажное от дождевой воды, волосы слиплись в отдельные прядки и в беспорядке обрамляли лоб Бенкендорфа. Жандарм будто витал в облаках.

Ситуация со стороны в целом выглядела более, чем комично и несуразно: император, батюшка всея Руки, в одной ночной рубахе, босой на холодном мраморном полу, держит за руку вымокшего до нитки жандарма, стараясь выяснить, что за бес поселился у последнего в мыслях.

— Что-то с Вами не так, мой дорогой граф. Заболели? — в голубых глазах плескалось беспокойство, прямо как волны в черноте Невы.

— Все в порядке, Ваше Величество, думаю... — пальцы произвольно сжали императорские и тут же отпустили, распуская этот незамысловатый узел, — думаю нам пора отходить ко сну. Империи необходим выспавшийся император.

— Империи также необходим цензор в добром здравии. Мне необходимы Вы, Александр Христофорович. Прошу Вас, пока только прошу, не вынуждайте приказывать, отойти ко сну и хорошо отдохнуть, — последний раз взглянув в лицо напротив, Николай разворачивается на пятках и спешно, почти бесшумно, удаляется в сторону своих покоев, оставляя Бенкендорфа в тусклом свете балконного проёма.

Александр, проводив фигуру императора взглядом, снова обращает свой взор на гладь воды, разрезаемую сейчас редкими каплями дождя. Непогода унимается. Тяжело вздохнув, возвратившись мыслями в реальность, он с тихим звоном закрывает балконные двери, самолично отрезая себе путь к мечтательной свободе.