Белое безмолвие.

Сознание вернулось к Тэхёну толчком. Не мягким пробуждением, а ударом затылка о жёсткое ребро запаски. Перед глазами плавала кромешная тьма, и только спустя несколько секунд он понял, что тьма эта — обитая войлоком крышка багажника. Машина тряслась на ухабах. Пахло бензином, резиной и чьей-то грязной обувью. Руки были стянуты за спиной пластиковыми хомутами. Во рту — кляп, от которого челюсть свело тупой болью. Лодыжки тоже связаны.

Тэхён не закричал — нечем. Он только задышал часто-часто, пытаясь справиться с паникой, которая поднималась из живота горячей волной. Спокойно. Спокойно. Дыши носом. Вспоминай.

Он ничего не помнил. Офис. Вечер. Кофе на столе, уже остывший. Секретарша ушла, он задержался допоздна. Потом шаги за спиной. Резкая боль в затылке — и темнота.

Теперь он здесь. В багажнике. Связанный.

Машина дёрнулась и замерла. Двигатель стих. Хлопнули дверцы. Мужские голоса — два, низкие, спокойные. Слов было не разобрать, только интонация: будто обсуждали что-то будничное. Замок багажника щёлкнул, крышка поползла вверх.

Свет ударил по глазам — серый, сумеречный, но после абсолютной темноты ослепительный. Тэхён зажмурился, замотал головой. Его схватили за грудки и выдернули, как тюк. Он дёрнулся, замычал сквозь кляп — бесполезно. Перед глазами мелькнуло небо, верхушки деревьев, ржавые перила моста. Моста?

— Вытаскивай. Только аккуратно, он нужен целым.

Целым? Тэхён непонимающе уставился на говорившего. Лицо — маска, без эмоций. Обычное, незапоминающееся. Таких в толпе не заметишь.

Его поставили на ноги, но колени подкосились — тело затекло в багажнике. Он пошатнулся, и второй, что повыше, подхватил его под локоть, удерживая вертикально. Не грубо. Равнодушно. Как поправляют упавший стул.

— Давай к перилам.

Тэхён замычал громче, пытаясь вырваться, но тело не слушалось. Его протащили несколько метров. Гравий хрустел под подошвами туфель — дорогих, ручной работы, которые он выбирал для офиса, а не для этого. Для чего «этого»? Что они делают?

Он уже знал. Просто отказывался верить.

Перила были холодными, мокрыми. Его прижали спиной к металлу, и Тэхён увидел внизу реку. Огромную, чёрную, лениво текущую в глубоком русле. До воды было метров десять, может, пятнадцать.

— Слушай, может, просто в лоб?

— Сказано — несчастный случай. Падение с моста. Тело унесёт течением, пока найдут — уже ничего не докажешь.

— Ну да. Кому какое дело до богатенького омеги, который поехал кататься в одиночку.

Они даже не смотрели на него. Тэхён замычал, забился, в глазах защипало — нет, нет, так нельзя, это не может закончиться вот так. Кляп заглушал его крик, превращая в жалкое «м-м-м-м!». Он дёрнул руками — пластик впился в кожу до крови. Он пытался запомнить их лица, искал глазами хоть что-то, за что можно зацепиться. Ничего.

— Ну, бывай, господин Ким.

Толчок. Перила выскользнули из-под спины. На секунду Тэхён замер в воздухе — невесомый, с расширенными от ужаса глазами, — а потом полетел вниз.

Удар.

Вода оказалась твёрже камня. Тэхён ушёл на глубину сразу — не плавным нырком, а страшным, плоским ударом, выбившим воздух из лёгких. Чёрная толща сомкнулась над ним, как ворота. Холод пронзил тело тысячей игл. Одежда набухла, потянула вниз. В ушах стоял гул.

Он тонул.

Паника накрыла не сразу. Сначала оцепенение. А потом — взрыв.

Тэхён забился. Закрутился, извиваясь, пытаясь понять, где верх, где низ. Лёгкие жгло. Кляп во рту не давал сделать вдох. Он рванул руками — пластик хомута впился в запястья, кожа лопнула, кровь смешалась с речной водой. Ещё рывок. Ещё. От боли потемнело в глазах, но он продолжал дёргать, пока одна рука вдруг не выскользнула — мокрая, скользкая от крови. Потом вторая.

Свободны. Руки свободны.

Он выдернул кляп изо рта и тут же закашлялся — вода хлынула в горло. Но времени не было. Ноги всё ещё стянуты. Он согнулся в воде, нашарил дрожащими пальцами пластик на лодыжках. Хомут сидел туго, впивался в кожу. Тэхён рванул его, цепляя ногтями, уже сломанными, уже не чувствуя боли. Пластик подался, раздирая кожу, — и лопнул. Ноги свободны.

Теперь вверх.

Вынырнул он с хрипом, больше похожим на вой. Лёгкие горели, он кашлял, давился, заглатывал воздух вместе с водой. Течение тащило, било о камни. Тэхён грёб из последних сил, ничего не видя, не соображая — только инстинкт, только ярость, только желание жить.

Берег приблизился рывком. Он ударился плечом о скользкий валун, вцепился пальцами в водоросли, подтянулся. Выполз на четвереньках, как зверь, и рухнул лицом в мокрую гальку.

Несколько секунд просто лежал. Дышал. Дрожал. Одежда висела мешком, пропитанная водой. В боку кололо. Голова гудела. Но он был жив.

А потом он поднял глаза к мосту.

Двое всё ещё стояли там. Один показывал рукой вниз. Тэхён не слышал слов, но жест был красноречивее крика: «Он шевелится».

Он вскочил.

Ноги подкосились, но он устоял. Мышцы сводило судорогой, мокрая одежда хлестала по ногам. Он бросился прочь от реки, в лес. Сзади послышался рёв мотора — они объезжали мост. Они ехали за ним.

Лес встретил его равнодушно. Серый, мокрый, октябрьский. Голые чёрные ветки хлестали по лицу. Под ногами чавкала грязь. Тэхён бежал, не разбирая дороги. Ветка хлестнула по щеке — он не заметил. Споткнулся о корень, упал на колено, ободрал ладонь — вскочил и побежал дальше. Лёгкие жгло. Сердце колотилось где-то в горле.

Сзади хрустнула ветка. Близко.

— Сюда! Я видел его!

Тэхён рванул влево, продираясь сквозь кустарник. Ветки цеплялись за одежду, как пальцы. Он вырвался на прогалину и побежал дальше. В висках стучало: быстрее, быстрее, быстрее.

А потом мир изменился.

Сначала — запах. Вместо сырой прели и гниющих листьев в ноздри ударила свежесть. Морозная, колкая, чистая. Так пахнет первый снег. Так пахнет зима.

Под ногами перестало чавкать. Грязь исчезла. Вместо неё — белое. Иней. Настоящий, колкий, хрустящий под подошвами.

Тэхён замедлился. Остановился. Поднял голову.

Деревья стали другими. Серые стволы уступили место высоким елям, чьи лапы гнулись под тяжестью снега. Земля была устлана белоснежным ковром, искрящимся в сумерках. Неба над головой не было — только бесконечный свод из переплетённых ветвей, усыпанных инеем. С них свисали длинные сосульки, и некоторые тихо звенели. Воздух светился — голубоватым, нездешним светом.

Лес узнал его.

Не признал — именно узнал. Как узнают старого знакомого. Тэхён почувствовал это кожей. Воздух, обжигавший лёгкие, вдруг показался правильным. Запах хвои и снега отозвался в груди, как забытая мелодия. Ветви елей чуть приподнимались, пропуская его, хотя ветра не было. Лес смотрел на него. Лес слушал его дыхание.

Он пах как этот лес. Его феромон — хвоя и снег, морозный мох и замёрзшая земля — здесь был своим. Домом.

Тэхён этого ещё не понимал. Он просто стоял, дрожа, и смотрел, как снежинки опускаются на его окровавленные руки. И почему-то хотелось плакать.

Шаги сзади.

Он вздрогнул и обернулся. Преследователи всё ещё шли. Двое. Тёмные фигуры в двадцати метрах. Они двигались медленнее, озирались.

Ноги Тэхёна подкосились. Он попятился, упал на спину, в снег. Попытался встать — не вышло. Тогда он пополз задом наперёд, отталкиваясь пятками и ладонями, не отрывая взгляда от преследователей. Снег набился под одежду, холод жёг кожу.

А потом произошло нечто странное.

Тот, что повыше, остановился в десяти шагах. Посмотрел прямо на Тэхёна. Взгляд скользнул по нему, как по пустому месту, и ушёл в сторону.

— Здесь никого. Следы кончаются.

— Как кончаются? Я видел, он сюда бежал.

— Ну иди посмотри. Нет ничего.

Второй подошёл, тяжело дыша. Его взгляд упёрся в Тэхёна — и соскользнул. Как вода с масла. Зрачки не сфокусировались. Он не видел ни белого снега под ногами, ни заиндевелых елей, ни сосулек. Для него здесь была только серая октябрьская чаща — и больше ничего. Лес не пускал. Он стоял невидимой стеной, и ни один чужак не мог ни увидеть её, ни коснуться. Магия обтекала это место, как вода камень, и уводила чужих прочь.

— Чёрт. Как сквозь землю провалился.

— Да и хрен с ним. — Первый зябко повёл плечами, хотя стоял на обычной земле и холода не чувствовал. Просто что-то глубоко, животно требовало уйти. — В реку он упал, даже если выбрался — замёрзнет. Пошли. Сдохнет по-любому.

— Подожди, надо бы проверить...

— Да куда проверять? Туда? — Он махнул рукой в сторону Леса, и жест вышел смазанным, неуверенным, будто рука сама не хотела указывать в ту сторону. — Там даже не пройти. Пошли, сказал. Мы свою работу сделали.

И они ушли. Шаги стихли, голоса растворились в сером сумраке.

Тэхён остался один. Он привстал на дрожащих руках. В голове не укладывалось. Они стояли в двух шагах. Смотрели на него. И не видели. Не чувствовали холода. Не заметили снега. Что это за место?

Он поднялся. Мокрая одежда задубела на морозе. Холод здесь был другой — сухая, колючая стужа, от которой кожа натянулась и болела. Температура падала с каждым шагом. Дыхание вырывалось паром, ресницы слипались от инея. Он побрёл вглубь, обхватив плечи руками. Пальцы уже не гнулись. Губы посинели. Туфли промокли и леденели.

Он замёрзал на ходу. Тело больше не дрожало — плохой знак. Тепло уходило из конечностей, стягиваясь к сердцу. Мысли путались.

А потом ноги подкосились. Он рухнул в снег лицом вперёд. Холод обжёг щёку, но сил подняться уже не было. Снег был мягким. Почти уютным.

Где-то на границе гаснущего сознания он услышал шаги. Не человеческие. Мягкие, тяжёлые, почти бесшумные. Снег едва скрипел под огромными лапами.

Тэхён с трудом приподнял голову. Белые тени выступали из метели. Огромные волки — неестественно, невозможно огромные. Шерсть белее снега, глаза горели в сумерках: голубые, сиреневые, красные. Они стояли полукругом и смотрели. Не нападали. Не рычали.

А потом вперёд вышел он.

Самый большой. Гора белого меха и мышц. Его глаза были красными — глубокого, рубинового оттенка, с вертикальным зрачком. Он навис над Тэхёном, и от него пахнуло теплом. Не жаром — а именно теплом. Как от печи. Как от дома.

Волк склонил голову. Одна белая прядь упала ему на морду. Он втянул воздух. И в его красных глазах что-то мелькнуло. Удивление. Интерес. Признание.

Тэхён попытался что-то сказать, но губы не слушались. Только пар вырвался изо рта. Веки налились свинцом. Последнее, что он увидел, — как огромный белый зверь начал меняться. Кости хрустнули, мех втянулся, и перед ним оказался человек. Нет — оборотень. Огромный, бледный, с белыми волосами, собранными в хвост, и двумя прядями, упавшими на лицо. С белыми татуировками, проступающими на коже, как иней. И с теми же красными глазами.

Он опустился рядом на корточки. Ничего не сказал. Просто смотрел. Долго, очень долго. Взгляд — тяжёлый, изучающий, но не враждебный. Он смотрел на Тэхёна так, будто пытался понять что-то, чего сам ещё не знал. Пряди волос упали на лицо, красные глаза сузились. Чонгук молчал. И от этого молчания было теплее, чем от любого костра.

Тэхён не выдержал — веки закрылись сами. Последнее, что он ощутил, — как сильные руки подхватили его, отрывая от снега. И мир исчез.