Белое безмолвие.

Я не помню, как летел.

Помню только асфальт под ногами — мокрый от осенней мороси — и холодные металлические перила, которые вдруг кончились под поясницей. И пустоту. И дикий, застрявший где-то в горле крик, который так и не вырвался, потому что лёгкие сжало раньше, чем я понял, что падаю.

Удар о воду был как об асфальт.

Темнота. Холод. Не просто холод — жидкий лёд, который вгрызся под одежду, в рот, в уши. Река сомкнулась надо мной, огромная, чёрная, и я летел в эту бездну, даже не успев понять, что дышу в последний раз.

Я не знаю, что спасло меня первым — инстинкт или ярость. Наверное, ярость.

Меня, Тэхёна, наследника, омегу, которого завтрашние газеты уже заочно похоронили, — меня сбросили, как мешок с мусором. Двое. Я даже лиц не разглядел — только смутные голоса, бросившие короткое слово, похожее на приговор.

Пальцы сами рванулись вверх. Но руки были стянуты за спиной пластиковым хомутом. Я рванул — пластик впился в запястья, кожа лопнула, кровь смешалась с речной водой. Ещё рывок. Ещё. От боли потемнело в глазах, но я продолжал дёргать, пока одна рука не выскользнула — мокрая, скользкая от крови. Потом вторая.

Я выдернул кляп изо рта и тут же закашлялся — вода хлынула в горло. Но времени не было. Ноги всё ещё стянуты. Я согнулся в воде, нашарил дрожащими пальцами пластик на лодыжках. Хомут сидел туго. Я рванул его, цепляя ногтями — уже сломанными, уже не чувствуя боли. Пластик подался, раздирая кожу, и лопнул. Ноги свободны.

Теперь вверх.

Костюм, дорогой, сшитый на заказ, тянул вниз, как камень. Я выгнулся, чувствуя, как трещат рёбра от давления, и грёб. Грёб куда-то к свету, который был даже не светом, а просто чуть менее чёрной чернотой. В висках стучало только одно — приказ жить.

Я вынырнул с таким звуком, будто меня разорвало изнутри. Захлебнулся воздухом и водой сразу. Лёгкие горели огнём. Река несла, тащила, била о камни, и я не плыл — просто цеплялся за жизнь, как зверь.

Берег был каменистый, острый. Я выполз на четвереньках, срывая ногти, и рухнул лицом в мокрую гальку.

Несколько секунд просто лежал. Дышал. Дрожал. Из горла рвался то ли кашель, то ли рыдание. Хотелось просто лечь и не двигаться. Никогда. Ни за что.

И тогда я их увидел.

На мосту, высоко надо мной, стояли двое. Силуэты в сером небе. Они смотрели вниз. И один из них вдруг дёрнулся, ткнул пальцем. Я не слышал слов, но по движению губ, по тому, как второй резко подался вперёд, понял всё без звука: они увидели, что я жив.

Адреналин ударил в кровь так, что я забыл о боли. Вскочил. Побежал.

Это был не бег — это была агония в движении. Каждый шаг отдавался в позвоночнике, мокрая одежда хлестала по ногам. Я бежал прочь от реки, в лес, просто в лес, потому что больше было некуда. Сзади донёсся рёв мотора — они объезжали мост. Они ехали за мной.

Лес встретил меня равнодушно. Серый, мокрый, октябрьский. Ветки хлестали по лицу, земля чавкала под ногами. Я бежал, не разбирая дороги, только вглубь, только дальше. Лёгкие жгло так, будто я всё ещё тонул. В боку кололо, перед глазами плыли круги. Но я бежал. Бежал, потому что если остановлюсь — они догонят. И тогда уже точно убьют.

Деревья мелькали, как чёрные полосы. Я уже не понимал, где река, где мост. Сзади хрустнула ветка. Близко. Слишком близко.

Они перекрикивались. Один заметил меня и звал второго. Я рванул влево, продираясь сквозь кустарник. Ветки цеплялись за одежду, как пальцы. В висках стучало только одно — быстрее.

А потом мир начал меняться.

Сначала я почувствовал запах. Странный — не прель, не мокрая листва. Свежесть. Мороз. Так пахнет воздух, когда открываешь окно в зимнюю ночь. Потом под ногами захрустело. Я опустил взгляд и увидел, что бегу не по грязи — по инею. По белому, колкому, настоящему инею.

Я вскинул голову. Деревья стали выше, белее. Мох светился голубоватым. Ветви смыкались надо мной, как своды собора, и между ними падал снег. Медленно. Крупными хлопьями. Небо исчезло.

Я остановился. Ноги подкосились, и я рухнул на колени в снег. Изо рта вырывался пар. Сердце колотилось где-то в горле.

А потом я снова услышал их. Преследователи шли за мной. Их голоса, их шаги — всё ближе.

Я пополз. Задом наперёд, отталкиваясь пятками и ладонями, не отрывая взгляда от тёмных фигур, которые приближались сквозь белую пелену. Снег набился под одежду, холод жёг кожу. Я не мог больше бежать. Но я полз. Потому что другого выхода не было.

И тогда случилось странное.

Один из них — тот, что повыше, — остановился в десяти шагах. Посмотрел прямо на меня. И его взгляд скользнул мимо. Как вода с масла. Зрачки не сфокусировались. Он не видел меня. Не видел снега. Не видел этого леса.

Второй подошёл, тяжело дыша. Его взгляд упёрся в меня — и соскользнул. Он смотрел сквозь, в никуда. Для них здесь была только серая октябрьская чаща — и больше ничего. Я слышал их растерянные голоса, но не разбирал слов, только улавливал интонации: недоумение, досаду. Они спорили — один настаивал, второй сомневался. Но Лес не пускал их. Магия обтекала это место, как вода камень, и уводила чужих прочь.

А потом тот, что повыше, махнул рукой в мою сторону — но жест вышел смазанным, неуверенным, будто рука сама не хотела указывать в эту сторону. Они ещё помедлили и ушли. Шаги стихли, голоса растворились в сером сумраке. Я остался один.

Я привстал на дрожащих руках. В голове не укладывалось. Они стояли в двух шагах. Смотрели прямо на меня. И не видели. Не чувствовали холода. Не заметили снега. Что это за место?

Я поднялся. Мокрая одежда задубела на морозе. Холод здесь был другой — сухая, колючая стужа, от которой кожа на лице натянулась и болела. Температура падала с каждым шагом. Дыхание вырывалось густым паром, ресницы слипались от инея. Я побрёл вглубь, обхватив плечи руками. Пальцы уже не гнулись. Губы посинели. Туфли промокли и леденели.

Я замёрзал на ходу. Тело больше не дрожало — плохой знак. Тепло уходило из конечностей, стягиваясь к сердцу. Мысли путались.

А потом ноги подкосились. Я рухнул в снег лицом вперёд. Холод обжёг щёку, но сил подняться уже не было. Снег был мягким. Почти уютным.

И тогда я услышал шаги. Не человеческие. Мягкие, тяжёлые, почти бесшумные. Снег едва скрипел под огромными лапами.

Я с трудом приподнял голову. Белые тени выступали из метели. Огромные волки — неестественно, невозможно огромные. Шерсть белее снега, глаза горели в сумерках: голубые, сиреневые, красные. Они стояли полукругом и смотрели. Не нападали. Не рычали.

А потом вперёд вышел он.

Самый большой. Гора белого меха и мышц. Его глаза были красными — глубокого, рубинового оттенка, с вертикальным зрачком. Он навис надо мной, и от него пахнуло теплом. Не жаром — а именно теплом. Как от печи. Как от дома.

Волк склонил голову. Одна белая прядь — странно, почти по-человечески — упала ему на морду. Он втянул воздух. И в его красных глазах что-то мелькнуло.

И где-то на краю сознания, уже проваливаясь то ли в обморок, то ли в смерть, я успел подумать только одно: красивые.

Последнее, что я увидел, — как огромный белый зверь начал меняться. Кости хрустнули, мех втянулся, и передо мной оказался человек. Нет — оборотень. Огромный, бледный, с белыми волосами, собранными в хвост, и двумя прядями, упавшими на лицо. С белыми татуировками, проступающими на коже, как иней. И с теми же красными глазами.

Он опустился рядом на корточки. Ничего не сказал. Просто смотрел. Долго, очень долго. Я не успел узнать, что было в этом взгляде — тьма уже забрала меня.

Я не знал тогда, что можно полюбить холод. Не замёрзнуть в нём, не сломаться, а именно полюбить. Потому что снаружи он был льдом, снегом и молчанием. А внутри — теплее, чем всё, что я знал до него.