Белль. Первоначальная идея

Вечер. На улице уже было темно, как ночью, лишь фонари помогали рассмотреть дорогу, засыпанную жёлтыми и красными листьями. Где-то на окраине города, на огромной свободной, когда-то, площадке, на которой была небольшая равнина из травы, теперь стояли шатры. Манящий гул прохожих о появившимся уже как несколько дней цирке манил туда. Тяжелые раскаты барабанов где-то вдалеке уведомляли о наступающем представлении.

На входе стоял мужчина в половинчатой маске, принимающий и проверяющий билеты. Одна половина его лица была черной бездной, другая — белой маской с прорезью для белого глаза. Он лишь бегло осмотрел золотой билет и с кивком пропустил нас внутрь. Кровь стыла от предвкушения. Все эти шатры, декорации в викторианском стиле, порождали невероятный порыв чего-то первобытного, неизведанного.

Билет, как высказался билетёр, давал доступ всего несколько допусков к шатрам. Хоть и не ко всем.

Самый ближний был... Зелёный. Но казалось, что выступление там только подготавливалось. Попытка пройти внутрь не была успешной, покуда перед входом стояла дощечка о временном закрытии шатра вследствие подготовки. А вся основная толпа следовала в самый большой шатёр. Видимо шоу начиналось именно там.

Выйдя из толпы, проходя к свободному месту, где наконец можно было усесться, мы наконец могли расслабиться. Весь шатёр был усеян многими людьми, которых так же заманил цирк.

Свет затемнился и начался тяжёлый гомон музыкального сопровождения, покуда в центре резко не возник яркий свет. Появление артиста. Даже больше — артистки. Стоячей на руках на подобии колонны, окрашенной в полосы. Её тело вытягивалось, а ноги не касались пола. То держась двумя руками, та приветствовала нас. Её тело словно ломалось, а суставы выходили из пазов. Но через несколько мгновений ужасных кадров, та выпрямилась и, как ни в чем не бывало, встала на колонне. И одним взмахом руки отвела свет вверх. На протянутый канат между двумя балками, что держали шатёр. С одной стены до противоположной. Световой круг сместился к одной из балок, показывая артистку уже на месте.

Стоя на узкой площадке, девушка развела руками в стороны и сделала первый шаг на трос. Её шаги были размеренными. Голос громкий, проникающий в самую душу.

«Вы думаете, я первая, кто танцует с вашим страхом? О, мои сладкие монстры... История нашего ремесла вымощена костями тех, кто был слишком уверен. Они горели не на кострах, а в пламени собственного тщеславия».

Движение. Казалось, что та падает, зал застыл в ахе. Но она лишь поправила чёлку рукой и продолжила свой путь.

«Я видела плёнку с «Летающим Громовержцем». Мастер. Казался сшитым со стальным тросом. Пока одна ночь в Минске не показала, как ломается позвоночник, если ты решил лететь без страховки... под дождём. Зал аплодировал, думая, что это часть шоу, пока не поняли, почему лужа вокруг него темнеет».

Равновесие покачнулось, девушка чуть не прикусила собственный язык. Колокольчики на её чудном чепце с острыми концами настороженно прозвенели.

«А «Небожительница» из Будапешта? Она так верила в своё равновесие, что пила перед выходом, чтобы «добавить остроты». Её последний пируэт завершился не на трапеции, а на ограждении ямы с дикими кошками. Клоуны отмывали манеж три дня».

Она стояла уже по середине. В воздухе словно что-то промелькнуло с металлическим блеском. Свет разделился на два, показывая, что на конце каната, с которого начинала девушка, появились разрывы. Волокна расходились с тихим скрежетом.

«Вам ведь нравится этот хруст, да?» — её голос стал шипящим, восторженным. — «Хруст хрящей, когда тело принимает угол, которого в нём нет!»

Она начала выворачиваться. Сначала её рука изогнулась назад, как у марионетки со срезанными нитями, ладонь коснулась собственной лопатки. Затем она прогнулась в спине так, что голова скользнула между собственных ног, уставившись на зрителей перевёрнутым лицом, обрамлённым острыми рожками головного убора. Каждое движение было вымученным, будто кости вот-вот разлетятся, но голос оставался ледяным и ровным.

«Представьте, как...»

Её рассказ прервался, когда в свете фонарей та соскользнула. Тело сорвалось вниз. Свет померк.

Зал застыл в молчаливом ужасе. Звук разрывающейся плотной верёвки, словно когтями по доске, отозвался по шатру. Кто-то шептал, кто-то не верил, кому-то стало плохо. Оглушительный звон стоял в ушах. Но звука удара не было.

Свет вновь озарил маленький участок 'сцены'.

На второй платформе уже стояла она. Каната позади неё не было. Вспышка высветила лишь её силуэт: острые очертания викторианского чепца, пепельные тона костюма с кровавой оторочкой и два холодных, светящихся из глубины глазных прорезей пятна — ядовито-жёлтые, как у ночной осы. Она была цела и невредима.

Свет вновь потух. И во мраке её голос уже казался томным, до ужаса радостным, шуршащим, как шелест крыс в подвале:

«До новой встречи, мои ненасытные. Спите крепко. И слушайте тишину... в ней вы всегда услышите разрыв верёвки».

Свет робко вернулся, выхватив из пустоты лишь клочья дыма и медленно оседающие пылинки. На сцене никого не было.

Шоу закончилось.

Но в воздухе ещё долго висел запах озона, пыли и чего-то сладковато-металлического, будто все зрители одновременно прикусили свои языки.