Белая птица
Страшно тебе? Страшно?
Юноша идет по улице, кутает нос в длинный шарф, прячется за ним от всего мира. В мире холодно. Громко. Серо. А шарф — такой мягкий и многоцветный, длинный, почти до колен, он защитит. Такой — защитит.
Отчего же тебе страшно? Никто тебя не замечает. Не желает тебе зла. Прохожим на улице вообще все равно, существуешь ли ты. Какое им дело до того, какой чай ты любишь, насколько затертое на тебе пальто, какие книги ты читаешь? У них хватает дел, правда. Да ты же и сам знаешь.
Так отчего же ты прячешься? Отчего боишься лишний раз поднять взгляд и улыбнуться?
Юноша ежится от холода и смотрит только под ноги. Над ним, высоко в небе и глубоко в облаках, разворачивает крылья птица-метель. Ее пушистое брюхо нависает над городом, она настолько огромна, что снизу видны только перья — снежинки, и никто даже не знает, что это на самом деле — птица, а не просто воздух. Не просто снег.
Почти никто. Юноша — знает. Он идет по улице и не смеет поднять голову.
Психолог называет это тревожностью. Если знаешь название, должно быть легче, ведь так? С безымянным сложно бороться, оно как метель, когда ты не видишь, что это на самом деле — птица.
Вот только ни капли не легче. Ты по-прежнему боишься улицы, шумных компаний, боишься сказать что-то не то, и оказывается, что все, что ты думаешь — это что-то не то, и даже твои книги, и твой чай, и твое пальто, все это — не правильно. Не так. И ты прячешься в длинный многоцветный шарф, даже когда на тебе нет шарфа.
С чего это началось? Юноша не знал. Он пытался вспомнить тогда, у психолога, «размотать клубочек». Но единственное, что пришло на ум — это свечи. Как же ему нравились их оранжевые огоньки в темноте, и запах, когда они гасли. Тогда казалось, что с каждой погасшей свечой где-то начинается сказка. А сейчас…
Прохожий с черным кейсом задевает плечом. Сильно, больно, зло. Оборачивается:
- Болван!
И юноша чувствует все — свое пальто, и книги в рюкзаке, и огромность и серость холодной улицы, на которой он один, хоть и не один. Все опять не так. Он — не так. Страшно.
Кое-как добирается до парадной, поднимается на свой этаж, тянется в карман за ключом, но нет — складывается на ступеньках, обхватив голову руками.
Невозможно. Слишком. Там, за дверью — дом, но ему не заставить себя войти. Ведь все не так даже там. Таблетки. Нужны таблетки, но они дома, и страх, холодный страх накатывает волной, лишает воли, щиплет глаза…
- Дядя Макс!
Маленькие ручки на плечах. Девчоночий голосок. Юноша выныривает. Смотрит в большущие карие глаза.
- Дядя Макс, вам плохо?
Соседская девчушка, Оленька, сидит напротив на корточках, личико перекошено чужой болью.
- Ничего, - отвечает Макс. — Голова закружилась. А ты чего здесь? Ведь холодно.
Поджимает губки, косится на дверь. Макс не прислушивается, но слышит из-за двери голоса. Злые, громкие, нехорошие.
- Да так, - говорит Оленька и тянет вниз рукав свитерка.
Поздно — Макс уже увидел. Да он и так знал. Что-то забытое шевельнулось в нем, вытащило когти — на мгновение. Зашипело. Макс поднялся на ноги.
- Пойдем-ка со мной. Нечего тут мерзнуть.
Юноша открывает дверь, впускает в свой дом. Свой и Ани. Но Ани сейчас нет, она еще на работе, потому что кто-то же должен работать в этой дурной семье. Есть только Анины безделушки по всему дому, Анин любимый плед, Анины книги и ее кружки, подобранные под цвет обоев. Ее любимый цвет.
Оленька скидывает ботинки и идет прямо к батарее. Садиться под ней, прижавшись спиной. Молчит.
- Какао будешь?
Аня не любит какао. Слишком сладко, вредно. Она пьет какой-то хитрый китайский чай, и Макс не помнит его название. Аня говорит, что нужно постараться, чтобы не запомнить, ведь у них под этот чай целая полка. Макс тогда молчит и улыбается, тихо. Свое какао он держит в нижнем ящике, в самом углу. Туда Аня не заглядывает.
А Оленька кивает. Она какао любит. И Макс готовит его на двоих. А потом печет оладьи, потому что Оленьке хочется есть, и оладьи она тоже любит, хоть они и жирные.
За стеной все еще гадко ссорятся, и Оленька вздрагивает и сжимается каждый раз, когда голоса пробиваются в их с Максом тишину. Макс узнает ее страх. Чтобы ее отвлечь, он решается заговорить.
- Знаешь, высоко-высоко над головой, там, где облака почти становятся млечным путем, если смотреть на них ночью, живет огромная белая птица…
Оленька слушает, и страх уходит из ее глаз. Теперь они огромные по-другому. Макс улыбается глубоко внутри, будто кутает душу в пушистый шарф. Да это и есть шарф — его сказка, связанная из теплых слов. Он все говорит и говорит, и злые голоса за стеной отступают, бледнеют, исчезают совсем. Они с Оленькой сидят на полу у батареи, а перед ними — тарелка с оладьями и кастрюлька с какао, из которой можно черпать половником себе в кружку. И даже если немного прольется на пол, это не важно, потому что все остальное — намного важнее.
А потом Макс вспоминает, в каком ящике лежат свечи, и дает Оленьке коробок спичек — запретное сокровище в девять лет. И Оленька неловко зажигает оранжевые огоньки.
И огоньки пляшут прямо в прошлое. Максу тринадцать, и он уже тогда тихий и другой. Почти незаметный на фоне Ани, как бархатная тень. Отец хотел для него лучшего. Находил спортивные секции. Брал с собой на рыбалку и в лес, по секрету от матери учил водить старенькую «Ниву». А Макс… Спорт Макс прогуливал в парке. И ладно бы гулял с друзьями, так ведь сидел один на берегу пруда, под одним и тем же деревом, месяц за месяцем. В лесу подолгу заглядывался на мох, отставал, терялся, уставал. Да и как не уставать, если спорт прогуливаешь?.. И отец сдался. Бесцветный хлюпик, так он теперь звал Макса. А Анька вторила. Мать, тихая, добрая, заступалась, говорила, что он просто другой. Хрупкий. А вот бабушка понимала. Смеялась над отцом. Сам ты бесцветный, говорила, а Макс — еще какой цветастый. Просто глаза у тебя, Олежа, как у овчарки, только и видят, что черное и белое. Это бабушка вязала для него шарфы. А потом, когда бабушки не стало, только они и остались.
Макс зажег свечи не в день похорон, а через неделю. Ему все казалось, что бабушка не ушла, она все еще здесь, в квартире, просто теперь по-другому. И улыбается ему, и слушает его сказки, и даже шарфы для него вяжет, только шерсть такая легкая, что ее и не замечаешь. Чувствуешь, что вдруг тепло стало, и все. И Макс знал, что ей понравятся свечи. Он и сказку для нее приготовил, и почти уже рассказал. Но Аня помешала. Ворвалась в комнату, как бешеная, видно, услышала, как он говорит, хоть он и старался тихо-тихо. Макс пытался ей объяснить, что он делает, но глаза у Ани были совсем глухие, злые, испуганные. Ненормальный, кричала Аня. Думаешь, она тебя слышит? Никто тебя не слышит, она умерла! И ты тут один! Сам с собой разговариваешь! Псих, никто тебя больше не слушает. Никто не будет.
И вот тогда Максу стало страшно. По-настоящему страшно.
Потом Аня извинилась, сказала, что это все от горя, но ничего от этого не исправилось. И со временем Макс становился все меньше, тише, а Аня — все ярче и громче. Когда мать стала совсем плоха, она просила Аню — не бросай его. Позаботься, он у нас другой. Хрупкий. И Аня заботилась, как могла. Аня принимала решения. Покупала чаи. Делала ремонт. А Макс? Макс пил таблетки. И иногда, шепотом, рассказывал бабушке сказки.
А теперь его сказки слушает Оленька. Макс так увлекся, что не слышит, как щелкает замок. Как открывается дверь. Как идут по полу теплые шерстяные носочки, модные, из магазина. Носочки стоят в темноте, перед дверью кухни, где трепещут оранжевые огоньки, и девушка, красивая, яркая, слушает, боясь вздохнуть. И, когда последнее слово взлетает с Максовых губ и взмывает ввысь, как белая птица, Аня тихонько выходит из темноты и садиться рядом, у батареи. Обычно Макс при ней сжимается, тускнеет, но тут — не успевает. Он все еще в сказке. Он все еще в словах, и переливается всей радугой теплого волшебства.
Оленька не боится Аню. Она сейчас вообще никого не боится, она тоже искриться и светиться. И просит:
- Еще!
- Еще, - повторяет Аня.
Макс смотрит на нее, раскрыв глаза. И видит, как Ане страшно. Страшно, что он замолчит. И Макс улыбается. Потом, позже, Аня уткнется ему в плечо и признается, как боялась, что больше не услышит его сказок. Что с ним случиться что-то плохое. Что он ее больше совсем не любит, а как же, ведь она ужасная сестра, она должна была… И Макс молча сделает ей ее китайский чай и даже запомнит, наконец, как он называется.
А сейчас, прямо сейчас, он выдыхает и зажигает еще одну свечу. И выбирает из сотен сказок, живущих вокруг него, самую красивую.
И теплую, как бабушкин шарф.
