Your light will never end, you are my beacon

Джону больно (физически) и обидно. От течки ломит тело, но он продолжает упорно шагать к гостинице, где они остановились, полностью игнорируя Лололошку. Он просил его, едва не умолял, просто прийти в мир и забрать то, что принадлежало ученому, но нет! Решать чужие проблемы стало первой необходимостью! Этот мир грязнет в конфликтах и крупных войнах постоянно, и поэтому Джон не рассчитывал оставаться тут надолго, просто забрать артефакт и до начала течки вернуться в Хэнфорт, но бросить глупое альтер-эго не решился. Лололошка же, с головой втянутый в местные разборки с первой минуты появления, чужой обиды откровенно не понимает. У них все хорошо, в мире царит порядок и угроза войны больше не висит над головой. 

Харрис с каждым шагом гнется ближе к земле, наваливаясь на стену. Клокот нарастает в горле.

— Джон-

— Иди. Нахер. — он цедит сквозь стиснутые зубы. Ноющая боль распространяется со страшной скоростью. Они стоят в тихом уличном закутке, а Джон по пути уже успел вырубить наглого проходимца, заинтересовавшегося его сладким феромоном. Бесит. Как же его все, сука, бесит.

Лололошка на чужую капризность начинает злиться. Запах течной омеги подпаливает нервы, а излишнее внимание к его ученому лишь подкидывает ломкий хворост в разгорающийся огонь. Он прекрасно видит — чувствует — как другому плохо, но Джон Дейви Харрис, черт бы побрал его, вредная и гордая сука, отталкивает его без конца и рычит, скаля острые клыки. Все же невозможный мироходец не выдерживает и, заложив за кудрявый затылок руку — чтоб не ударился сильно, с размаху вдавливает парня в каменную кладку. Тот шипит и дергается в тщетных попытках оттолкнуть. Такой резкий разворот пустил по телу острую боль.

— Пусти меня, бестолочь! 

— А ну, тихо! Успокойся, сказал! Ш-ш-ш, — и укладывает на шею руку, потирая запястьем железу. От трепыхания очки сползли на кончик носа. Коньячные глаза зло щурятся. Красные в уголках и воспаленные. Колено насильно раздвигает чужие ноги, бедро притирается к промежности и надавливает. Приходится встать на мысочки чтоб уйти от этого ощущения.

— Почему ты хоть раз не можешь меня послушать?.. — Харрис звучит тускло и уставше, упирается в плечи, пытаясь отодвинутся. Злой румянец заливает скулы, щиплет неприятно. 

— Можешь ты хоть раз переступить свою гордость?

— Не в гордости дело! Я просил тебя! Забрать и уйти! Но ты как обычно действуешь наперекор! — тело, предавая его, стремительно теряет силы в руках своего альфы. Сдаться и отдаться прямо здесь так легко, но принципы для ученого не просто звук, и он отталкивает Лололошку в грудь, сам едва не скатывается по стенке вниз, благо его подхватывают под острый локоть, не давая оступиться. 

Первый тянет его на себя, и они исчезают в золотистых искрах. Достаточно. 

***

Шлепки тяжелые. Потные бедра липнут к друг другу. Ученый, напрягаясь, объезжает его старательно и как-то зло. Сжимает плечи до скрежета костяшек под кожей, царапаясь. 

Руки Лололошки выше чем на бедрах категорично не принимает, дозволяя себя лишь поддерживать, накрыв рукой подвздошную косточку. Прошлого оргазма было мало-мало-мало, так чертовски мало. Недостаточно. И Джон раздосадовано вдыхает сквозь стиснутые зубы. В комнатушке жарко и душно, хочется открыть окно и высунутся туда по пояс. Альфа подмахивает ему, но без особого энтузиазма. Сладкий феромон держит член колом, но все что он хочет — это приласкать омегу и успокоить, уж больно на него давит настроение альтер-эго. 

— Я устал, — под кожей кипит неудовлетворение, и Джон тянется растереть кожу на груди до красна. Они оба вымокшие и поникшие. Хочется встать с горячего члена и уйти, и часть ученого сожалеет при этой мысли — с Лололошкой хорошо, но видеть его тошно. 

Невозможный мироходец жалостливо заглядывает в глаза и тянется к груди с поцелуем, прямо туда, где еще не сошла краснота. Синеглазый трется носом о чужую шею и ведет к уголку челюсти, скользит к мочке, прихватывая ее губами.

— Джонни..

— Я все еще, — сильный толчок едва не выбивает воздух из груди. Омега покачивается и ищет угол поприятнее на его коленях. —  Обижен на тебя.

— Я помню.

— И зол. 

— Конечно, — Лололошка ведет руками нежно от бедер за спину, прижимая к себе под лопатками. Запахи в комнате теряют свою остроту. Напряженный член покидает растянутое нутро под два мягких выдоха. Укладывает Первый их быстро, прижавшись со спины, и, закинув чужое бедро на собственное, входит во всю длину одним толчком. Так он может перестать мучить их обоих. Фрикции быстрые и сильные настолько, что ученого протаскивает по простыням, а одеяло комкается в ногах.

Ощущение скорого оргазма высекает перед глазами искры, и Лололошка, прихватив потный загривок зубами, выскальзывает из растянутого нутра. Сводит чужие бедра и вгоняет между ними член, двигаясь отрывисто и резко, заложив под омегу руку, прижимая к себе. Этой же рукой лащит скользкую головку, оттягивая крайнюю плоть. Харрис шипит сквозь зубы и выгибается, упираясь в его грудь лопатками, скребет короткими ногтями по предплечью, и поджимает пальцы на ногах. Кровь кипит, и они прикипают с каждым разом к друг другу лишь сильнее. 

Когда узел разбухает от прилившей крови, требуется вся имеющаяся у мироходца выдержка, чтоб не засадить его глубоко в горячее нутро. На периферии искрит их общая потребность в вязке, но кареглазый ясно обозначил свое отношение к вязкам за пределами тех мест, которые он признает безопасными и своими (читай: его лаборатории — каждую из них, и, по какой-то необъяснимой причине, весь Хэнфорт). Рычащий клокот застревает в глотке.

Выплеснувшаяся сперма заливает кожу толчками, быстро стекая и марая простыни, впитываясь темными пятнами. Только сейчас синеглазый выпускает из зубов кожную складку. Холка ноет. След от укуса быстро припух и налился синевой и кровью. Металлический вкус разбавляется слюной во рту. Заполошный пульс бьется под губами, и он не отказывает себе в еще одном синяке.

Оставив беглый поцелуй в затылок, мироходец отстраняется и спешит в ванную, на ходу открывая окно. Возвращается он уже с деревянной плашкой до верха полной прохладной воды и охапкой полотенец. Матрац прогибается, когда альфа подтаскивает ближе к краю уставшую тушку гения. 

На разгоряченной коже вода вызывает мурашки и желание уйти от прикосновения, но Лололошка останавливает с мягким шипением, прижимая мокрую ткань к шее — та впитывает бурые разводы. Обтирает он Джона тщательно, но мягче проходясь по бедрам. Простыни все сырые.

— Надо перестелить, — и подхватывает на руки, собираясь временно переместить ученого на кресло, но тот, ухватившись за шею крепче, стаскивает простынь пустотной магией на пол в угол ближе к ванной. Не глядя также магией меняет белье сменным комплектом из дубовой тумбочки и совсем обессиленно обмякает в крепкой хватке.

Лежат они какое-то время молча — лицом к друг другу, лишь Джон прячет нос в изгибе светлой шеи, пока Лололошку распирает желание сказать что-нибудь. Харриса откровенно раздражает скрип шестеренок в чужом мозгу. Ему вообще-то хватает собственных, и потому, не выдержав, с силой кусает в шею, царапает клыками железу и пачкает губы в крови и фантомном тяжелом ощущении чужого феромона на коже. 

— Все утром, — омега не видит, но чувствует, как тот готовится сказать очередную глупость, из-за чего рука ученого взлетает к чужому рту быстрее, чем из него успевает вырваться хоть какой-либо звук. Ногти несильно впиваются в щеки. — Понял?

Скрыв лукавый взгляд под длинными ресницами, Первый целует прижатую ладошку в согласие, оставляя широкий след от языка, и закономерно получает этой же ладошкой в лоб. Они не признаются друг другу в пылких речах, но вся их любовь умещается в действиях и мелочах значимых и весомых.