Беги

Бежать. Быстрее. Ещё быстрее. Пока не догнал, пока не задрал. Среди густого подлеска, по скользкой палой листве. Кажется, заплетали ноги корни, кажется, не осталось сил.

В кровь иссечены ветками руки. Полосы жгучие по лицу расползаются, чудом глаза целы остались. Кажется, шуму от него больше, чем от от зверя.

Говорили ему, чтобы не ходил в лес, не гневил богов неверием своим да непочтением. Только не слушал Максимилиан, сын гордой афинянки, Максимом в этих местах называемый, того. Не верил он в богов варварских, в обычаи местные, дикие. Не хотел им следовать. Не ненавидел даже, презирал их сын гордой афинянки. Не сбежать ему теперь от возмездия.

Перепрыгнул он ручеёк мелкий, запетлял среди деревьев. Долго петлял Максим, пока совсем из сил не выбился, пока совсем корни ноги не заплели. Упал без сил он. Страшен зверь тот был, что по лесу за ним гнался. Не успел рассмотреть его Максим, только слышал рычание грозное, видел клыки огромные, прежде, чем бежать бросится. Приготовился Максим к смерти лютой, неминуемой. К лесу прислушался, сквозь дыхание своё шумное, только не услышал он ничего. Тих и спокоен лес казался. Только издалека звук какой-то разносился, вроде стона или хрипа тихого.

Поднялся Максим да побрёл в ту сторону. Вдруг там помощь нужна кому, не оставлять же в беде. Побрёл он тяжело, с лица рукавом рубахи пот да кровь утирая.

Знал он, вспомнил вдруг, что дальше будет. Будто отверз очи ему кто-то, память открывая. Встретит он на поляне медведя, силками почти придушенного. Пожалеет зверя, сильного, да только всё равно в капкан угодившего, освободит его, разрежет силки ножом, а медведь вдруг человеком обернётся.

Было уже так, платил уже Максим кровью за неверие своё. Обещал уже Велесу, в облике медвежьем от силков освобожденному, службу свою верную. Принимал уже Велес службу его взамен неверия да непочтения обещанную.

Шёл Максим на звук, памятью собственной подгоняемый. Только не показывалась полянка знакомая, всё так же тёмен лес был. Те же деревья вокруг, те же кусты, норовящие веткой глаза выцарапать, ноги подсечь.

Услышал Максим сзади рычание знакомое, почувствовал зверя лютого дыхание, всем собой опасность ощутил. Не могло такого быть, не помнил Максим того. Запетлял он по лесу тёмному, полянку заветную разыскивая, привычный порядок вернуть пытаясь. Побежал он, страхом вдруг нахлынувшим подгоняемый. Побежал, на палой листве поскальзываясь. Лишь на берегу реки широкой замер Максим.

— Велес! — взмолился он отчаянно. Не могло быть того, чтобы оставил его Велес, чтобы гнал его по лесу зверем лютым. Готов был Максим пощады просить да в ноги падать, если прогневал чем. Готов был мольбы возносить искренние тому, в кого всем сердцем верил. Верил так же истово, как презирал когда-то обычаи варварские. Тому, кого больше жизни любил.

Замер Максим, мыслями своими поражённый. Понял вдруг он, что происходит с ним, осознал, почему тропы лесные путаются. Понял, что не услышит его Велес, сколько не кричи да мольбы не возноси. Темны да запутаны тропы навьего царства, нет оттуда выхода. Не дойдут оттуда мольбы непутёвого волхва, по своей вине сосланного. Скитаться Максиму вечно там, в кошмарах собственной памяти.

Зарычал зверь лютый, памятью призванный, за спиной Максима. Раздался смех чей-то издевательский, да только вспомнил Максим, что делать надобно. Взмолился Велесу он, без надежды услышанным быть, да ладонь взрезал ножом ритуальным, с рукоятью костянной, знаками особыми украшенной. Заструилась кровь тёплая на берег огненный реки Смородины, заструилась жертвой добровольной, защиту дарующей. Не могло быть человека живого в навьем царстве, не могло быть и крови, кроме жертвенной. Отдавал Максим сам кровь свою, ограждая себя от нечисти ею.

— Макс… Максик!

Тяжело открыл глаза Макс, в полумрак ночи вглядываясь. Не мог он понять где, в каком времени и месте находился. Стояла перед глазами всё ещё тьма леса, не поймешь так сразу, навьего ли царства, или того, в котором когда-то в богов варварских уверовал.

— Ты кричал… — хрипло раздалось сбоку. Макс ощутил тёплую тяжесть ладони на плече, увидел наконец потолок вместо леса, понял наконец где он.

Кошмары являлись к нему время от времени. Казалось бы, должно забыться, уйти в глубины памяти, но нет. Так просто века в навьем царстве отпускать его не хотели. Макс задумчиво провел рукой по шраму поперёк ладони. Сколько раз он приносил свою кровь жертвой, сколько раз при этом возносил мольбы Велесу, не счесть. Возносил, не веря, что они помогут, не веря, что Велес слышит. Как оказалось, не напрасно возносил. Может и не доходили из навьего царства мольбы его, да только всё ж не ушёл Велес в забвение вместе с иными богами.

— Миш, — протянул Макс, именем человеческим к божеству своему взывая, будто молитвой вознося имя то, — ты…

— Я, — улыбнулся Велес тепло. — Рядом и никуда не денусь.

Обнял он Макса, к себе прижал крепко, согревая да успокаивая. Знал Макс, волхв непутёвый, хорошо запомнил он, что нет веры сильнее любви искренней. Особенно той, что даже в навьем царстве остаётся. Прикрыл глаза он, на плечо родное голову опустив, зная, что ни один кошмар не страшен ему теперь.