Бедная Лиза

Я несколько раз переходил из школы в школу. Были и «элитные», были и «районные», были разные. Тогда мне казалось это стрессом, сейчас кажется невероятно крутым жизненным опытом, который показал мне весь спектр человеческих жизней: от одноклассника, чьи родители держали маленькую продуктовую лавку, куда он шел подменять отца после школы, до другого одноклассника, который летал на выходные в Барселону, чтобы купить джинсы, от девушки, которая продавала старую игровую приставку как новую, чтобы накопить на хорошие кроссовки, до моей одноклассницы, которая не позволила себя буллить, вышла из плохой компании, и, по-моему, единственная из всех из них чего-то добилась в жизни. 

Я регулярно переходил из школы в школу и сменил их за жизнь несколько штук. Каждый раз причина оказывалась разной: где-то обучение завершалось, где-то меня не переводили в следующий класс, где-то мы переезжали, где-то я хотел закончить экстерном.

И вот, пришел день, когда мне снова нужно было идти в новую школу. На сей раз школа, по всем признакам, была хуже моей предыдущей. Дети здесь были из более неблагополучных семей. Они сбивались в стайки по национальному признаку, а девушки вели себя с парнями либо как в церковноприходских школах, где даже дотронуться друг до друга не позволялось, либо как последние марсельские куртизанки конца XIX века, у которых парней в жизни было больше, чем у меня знакомых. 

Поэтому школа была контрастная: в одном углу — парочки, которые соблюдали дистанцию в полтора метра, общаясь исключительно взглядом, словно телепатия была обязательной школьной дисциплиной, а в другом углу — пара влюблённых школьников, которые пытались друг друга съесть, но звон выпадавшей из-под толстой кофты бутылки пива сбивал романтику.

Со мной вместе перешло несколько ребят из старой школы: одного отчислили за хулиганство, другого — вообще по непонятной причине, он всегда был тише воды, ниже травы, и я. В новой школе вообще было много новеньких. Одну из них звали Лиза.

Класс состоял из поразительно разношёрстной публики. Новеньких мальчиков хорошенько «спросили за шмот», а одного побили сразу же, потому что он был замечен «в тусе с правыми». За него заступились другие «правые», и в это даже пришлось вмешаться директрисе. Угроза отчисления и постановки на учёт быстро успокаивали подростков любых политических взглядов. До сих пор меня очень смешит тот факт, что в школе из пяти самых известных «правых» фанатов, которые носили палёный Fred Perry, нулевые найки, Stone Island и рисовали на заборах района «Москва без хачей», один был армянин, у другого была еврейская фамилия, а третий — татарин.

Меня - из-за того, что у меня к тому моменту уже появилась щетина - не трогали. А знакомый чеченец с надеждой спрашивал: «Может, у тебя в роду чеченцы были? Слишком хорошая борода». Знакомый грузин, правда, тоже с надеждой спрашивал у меня про грузин в роду. В целом я был удовлетворён: пусть лучше спрашивают про бороду, чем дают в неё. 

Особого внимания заслуживали «хулиганы-робингуды». Эти ребята всегда находили способ выбить немного денег из более обеспеченных учеников, которых, честно говоря, было жалко — хулиганы смотрели на них только как на законный источник дохода, а остальные дети сторонились их, чтобы самим не огрести. Впрочем, хулиганы могли защитить и дисциплину. Когда один местный дурачок толкнул пожилую учительницу русского, которую все любили, они с ним «поговорили» так убедительно, что он несколько недель не ходил в школу.

Но в хулиганах было мало героического. Один из них исчез после того, как его поймали со шприцом; ещё один сел практически сразу после выпуска — за что, правда, я так и не знаю. Может, бабушек излишне защищал. 

Я был ребёнком из среднего класса, и если чему и научила меня моя учёная семья, то это любви к людям и, возможно, чему-то вроде антропологии в миниатюре. Изучение окружающих стало моим юношеским хобби, а каждая личность — объектом пристального наблюдения и мысленных пометок. 

Школьная столовая была идеальным местом для моих наблюдений. Здесь, среди запаха разогретых котлет и разбавленного компота, можно было увидеть весь спектр школьных характеров, собранных в одном месте и, что самое важное, не подозревающих, что их кто-то изучает. Но столовая была также и постоянным эпицентром социальных катастроф. Однажды в её тускло освещённом зале разразилась драка — вспыхнувшая с абсолютной непредсказуемостью и закончившаяся чередой окриков и размахиванием руками. Драка началась из-за девушки и парней, которые её делили. Девушка по итогам битвы никому не досталась, и гордо подняв голову и взяв за руку новенькую Лизу, вышла из столовой. 

Новенькая Лиза – девочка с ярко-зелеными глазами и обворожительной улыбкой — появилась тут одновременно со мной и сразу словно взлетела на социальный олимп класса, пленив всех своими необыкновенными историями. Она поставила себя не просто выше остальных девочек в классе, а выше всех девочек школы. Да, одноклассницы её невзлюбили, но им быстро пришлось смириться с её популярностью. Лизу, в силу наглости, сразу взяли в компанию главные девочки в школе, и именно одна из них только что вышла с ней под руку из столовой. 

Лиза была умна, хитра и бесконечно рассказывала всем истории про своих родителей. Её отец был в рассказе то военный разведчик, то дипломат, а её мама — известная журналистка (о которой я, уже тогда интересовавшийся журналистикой, ничего не слышал). С её слов, она видела весь мир и была свидетелем самых невероятных событий. Однажды она утверждала, что её спасал какой-то крутой бандит, а в другой раз — что мама брала её на съёмки фильма, где снимались одни знаменитости, с которыми она со всеми перезнакомилась. С каждым днём её популярность росла, и, казалось, Лизе было подвластно всё — она знала, как подать себя, как рассказывать, как удерживать внимание. Все слушали её, как зачарованные. Новенькая звезда школы даже умудрилась убедить некоторых учителей, что не нужно проверять её домашнюю работу. 

Что выделяло Лизу на фоне остальных – это абсолютное отсутствие вредных привычек. Перед курением склонили голову даже лучшие из нас, а что-то выпить в теплом подъезде зимой было залогом хорошего настроения. Курение было своего рода школьной дисциплиной по выживанию. Пока пожарный выход не закрыли, толпа старшеклассников выскальзывала на улицу после каждого урока, как тараканы, спасавшиеся от света. 

После того, как дверь окончательно закрыли, в ход пошли окна — и особенно отчаянные персонажи, с лёгкостью пробиравшиеся через рамы, напоминали нечто среднее между горными козлами и бойскаутами. 

Для меня пик славы Лизы пришелся на день, который предшествовал началу её падения. Это был обычный учебный день, и поэтому на уроке все занимались кто чем. Учительница английского была очень милой (поэтому не буду позорить и называть её имя), но она мало того, что не знала английский, она еще и плохо знала русский. За год мы выучили много аварских слов, а иногда за дополнительные пятерки она поручала провести урок мне. И, сидя за учительским столом в пол-оборота, по-дагестански цыкала, удивляясь правилам употребления модальных глаголов. 

В этот день все скучали. У кого был телефон, играли в телефон. Кто-то рисовал, пацаны-борцы спали на задних партах, замученные бесконечными тренировками. Внезапно весь класс замер. Чёрная иномарка плавно подъехала почти к школьному крыльцу. За рулём был высокий молодой человек, в солнцезащитных очках и с серьёзным выражением лица. Мы увидели, как из здания школы выходит Лиза. Она уверенно направилась к машине, словно снимаясь в эпизоде какого-то сериала. Машина стояла напротив окна кабинета, и мы всё это видели, как на ладони. Когда она села в салон и автомобиль тронулся, класс охнул. Моя одноклассница, тихо вздохнув, задумчиво посмотрела в окно вслед удаляющейся машине и вдруг протянула: «Как же я хочу быть такой, как она...» В её голосе звучало и восхищение, и, возможно, капля зависти.

Этот момент — когда Лиза уезжала, а мы все наблюдали — был своего рода вершиной её славы. На какое-то мгновение она стала героиней всех тех историй, которые рассказывала.

Школа и в целом район были крайне медлительными и инертными. Все жили по заветам строчек из «Рыночных отношений»: 

«В школу к часу, захожу за соседом в два: 

"Есть сигарета?" — "Да, дома дернул у отца",

И мы в подъезде на троих покурим с пацанами; 

на русский не пойдем, на физкультуру опоздаем». 

То немногое, что здесь распространялось быстро – это слухи. Поэтому странные несоответствия, которые стали возникать в Лизиных рассказах, быстро стали передаваться из уст в уста. А королева-то голая. 

Лиза не всегда помнила детали из своих прошлых рассказов или путалась, добавляя что-то новое, что противоречило прежним словам. Её истории становились похожи на набор вырезок из глянцевых журналов, хаотично наклеенных на огромный лист бумаги. Однажды, на уроке географии, учитель спросил её о городе, в котором, как она говорила, она жила несколько лет, и её ответ был полон общих фраз и неубедительных деталей. Потом кто-то заметил, что она всегда рассказывает истории, когда что-то происходит с ней самой — неприятность или ошибка. Она как будто скрывалась за этими фантазиями, прятала что-то настоящее, о чём нам не говорила. 

Постепенно мы начали воспринимать её рассказы как своего рода живой энциклопедический аттракцион. Только вместо захватывающей правды нам предлагали хаотичный набор вымышленных фактов, смешанных с какими-то обрывками реальности, причём в таких пропорциях, что сложно было понять, где кончается одно и начинается другое.

 На одной из перемен, например, Вика, наша одноклассница, осторожно заметила, что Лиза, кажется, перепутала Шотландию с Нидерландами, когда рассказывала про свой визит на «шотландские тюльпановые поля». Я видел, как Лиза замялась, словно впервые осознала, что её могут раскрыть, но тут же выпалила что-то вроде: «Да, это был обмен культурными мероприятиями между королём Шотландии и королевой Нидерландов, они вообще-то друзья, знаете ли», — и кивнула, будто подтверждая эту исключительно важную информацию. Вика, кажется, осталась в полном недоумении, но поскольку ни в Шотландии, ни в Голландии никто не был, то и сказать наверняка, врёт ли Лиза, было нельзя. 

 Однако, чем более странными становились её истории, тем яснее всем становилось, что за этим маскарадом скрывается что-то ещё. Это была не просто жажда внимания, не просто желание произвести впечатление. Весь этот спектакль словно служил Лизе коконом, в который она могла спрятаться и избежать соприкосновения с реальной жизнью.

 Ученики все больше и больше подозревали Лизу во вранье, и всё стало совсем плохо, когда уже и учителя начали тыкать её в её же слова. Домашняя работа была не сделана, многочисленные прогулы вылезли наружу, зам. директрисы Лиза соврала, что её мама в больнице. На что была направлена эта примитивная ложь - не совсем понятно, потому что в тот же вечер зам. директрисы позвонила Лизиной маме и застала ее дома. 

Начиналась весна, и капель за окном говорила нам о том, что скоро можно будет прогуливать уроки не только в закрытых помещениях. Лизы на уроке не было. Наверное, опять прогуливала где-то. Я умирал от скуки на ОБЖ и молился всем богам, чтобы что-то произошло. Учительница унылым голосом уже двадцать минут читала вслух учебник про каких-то клещей, которые вроде бы в нашей географической полосе не водились. Вдруг она оторвалась от параграфа и велела отнести какую-то бумагу со списком учеников на конкурс по спортивному ориентированию в директорскую. Сразу несколько человек, включая меня, подняли руки. Моим преимуществом было то, что я бы вернулся назад на урок, в отличие от конкурентов, и, недолго думая, учительница вела мне «быстро отнести бумагу и вернуться». Почему это нельзя было сделать после урока, непонятно, но кто я такой, чтобы задавать вопросы, и я тут же выскочил из класса. 

В директорской мне сказали подождать. Это были два небольших помещения. Из комнаты с секретаршей ты попадал в приёмную, где висели портреты, по ощущению, всех высоких чиновников на тот момент. И президент, и премьер-министр, и министр образования, и министр культуры, и почему-то министр МВД. Видимо, чтобы неповадно было. 

В коридоре сидели я, парень из старших классов, пойманный каким-то учителем за курение в туалете, и несколько хулиганов школы в сопровождении охранников. Они со смехом по секрету сообщили мне, что украли входной турникет. Это был первый год, когда власти попытались ввести электронные пропуска. Пропуска стали пробивать друг за друга, кто-то их бесконечно терял (а как доказать, что не терял?), а вот парни решили радикально бороться с этими переменами и украли весь считывающий турникет. Охранники были очень недовольны и беспокоились, что у них турникет вычтут из зарплаты. Они упрашивали парней «вернуть вещь подобру-поздорову», но парни отнекивались и говорили, что ничего не делали. Теперь вся компания ждала родителей. 

Дверь в директорскую была приоткрыта, и я с удивлением увидел, что у директрисы в кабинете плачет Лиза. Он плакала негромко, но по ней было видно, что долго. Директриса что-то сурово ей говорила. Лиза сидела бледная, но всё так же упрямо утверждала, что всё, что она рассказывала, правда. Она глядела на директора, на нас, её голос дрожал, но она не сдавалась. 

Мы замерли, когда в кабинет ворвалась её мать, взволнованная и разъярённая. Она подхватила Лизу за руку и, глядя ей прямо в глаза, закричала: «Опять?! Ты опять за старое?! И тут тоже так?! Ты что?! Что с тобой?!». Директриса поспешила закрыть дверь. 

За закрытой дверью было слышно приглушённое бормотание, нарастающее по интенсивности, но смысл слов терялся, словно сквозь толстое стекло. Лиза пыталась что-то объяснить, мать снова и снова прерывала её. Вся компания в коридоре — я, старшеклассник, всё ещё прятавший за ухом потушенную сигарету, учитель, который его привёл, охранники и парни, которые украли турникет — переглядывались, словно мы все стали случайными свидетелями чего-то смущающего и нелепого. Что бы это ни было, у нас у всех было ощущение, что Лиза больше не вернется в нашу школу. 

Так и случилось. После этого дня мы больше Лизу не видели. Поговаривали, что мать забрала её из школы, или что её просто выгнали по совокупности всего, включая какие-то загадочные деньги, внезапно исчезнувшие у нескольких учеников. К летним каникулам её образ словно растаял, и нам всем постепенно стало казаться, что Лиза была каким-то коллективным миражом, частью общего сна, который, наверное, приснился всем одновременно.

А во-вторых – это канал https://t.me/vovtorix