Беда

Стояло пустырное предзимнее солнце, когда, только собравшись в детский кулачок, сразу разогнула пальцы снежная метель, будто окунула в чефир ложку сахара, растворившегося спустя секунду. У подъезда напротив вилась пара, натянув шапки с помпонами, обмотавшись зимними куртками, красными клетчатыми, как под копирку, шарфами.

А над ними белела картонная лампа, терявшаяся на фоне дневного света.

Уже ушли.

Спустившись по лестничной клетке, почуял запах разорвавшихся от мороза труб. За деревянными, поставленными еще в прошлом веке дверями ржали, гоготали телевизоры, смешивая то внеочередные новости, спокойные, как подоженный ладан, и изредко мрачные, то программы, ставшие обиходным, привычным.

Ежедневно таскаясь на прогулки, ждал какого-то столетия, прошедшего мимо, солнечного коллапса или покупки сигарет,

чтобы стопить никотиновый голод.

На теплотрассе бегали дети, кучковались и спрыгивали вниз, затем расходились, когда наступал обед.

Здравствуй, мой мир — проговаривая вновь и вновь это светлое словосочетание, закуривал купленные в супермаркете сигареты; тяжёлые,  с болючей головой под фильтр.

На обочину времени ведь выкидывает всех?— повторяешь, комкая в руках грязевой снежок, сидя на остановке рядом, не ожидая своего автобуса, ожидая от жизни ничего.

В старших классах, когда каждого тянуло друг к другу, как листья в кольцевом ветре, мы держали подолго паузу, не желая расходиться. Кто-то выкинет нечто, похожее на шутку, такую глупую и не имеющую под собой ни памяти, ни смеха.

Среди ребят часто стояла она.

Под рыжину волос она носила черный пиджак с аккуратно выглаженными брюками, незапомнившиеся мне серьги и серебряный кулон с будто бы изумрудным камнем, похожим на ее глаза, когда на них переставала падать коридорная лампа. На улице она прятала свое тело под длинный— не по размеру— плащ с оставшейся шерстью от ее белого кота, которого я мог рассмотреть многократно, пока она показывала свои фотографии на телефоне, положив ногу на ногу, сидя за поскрипывающей партой.

Я набрел на ее аккаунт случайно: всю ночь бередил фотокарточки, сдури комментируя действительно хорошие, а сейчас рассматривал живьем.

В школьных коридорах натыкался то на одного, то на другого— жал руку каждому, где-то, как просится на язык, по-братски, где-то впроброс. Белые, словно застывшие воском подоконники, еще были теплыми, и после бессмысленного брожения я облокачивался на них, шинкуя грязь на ноге подошвами, доставал книгу с выдранной из тетради закладку, пытаясь начать читать. Но слова заплетались, комкались, как в приступе слёз, и вызывали зевоту.

В деревянном окне виднелся полдень, слегка застывший, но не прекращавший инерции утра — раскрашенные солнечными красками, если задержать на них взгляд, плыли тучи, образуя глинистую яму с ее неестественной разрыхленной почвой.

Все расходились, обнимаясь на полтона, слабо сжимая кисть при рукопожатии;всегда казалось, что , прощаясь, мы заключаем сделку— увидеться снова, и не увидеться никогда, что было просто и нисколько не бедово.

Она, нехотя обнимая каждого в искуственно сооруженном кругу, выходила через свеже-покрашеные зеленые металлические арки, на ходу доставала из глубоких карманов сигарету и зажигалку, заранее приготовленные, быстро поджигала и терялась в дворовом пролете. Я посматривао на нее, закуривая на территории школы, медленно двигаясь к выходу, аккуратно, чтобы никто не видел.

Горел квартал—по фонарю на его купол. Сверни в сторону Нефтезавода, а там перекресток, а под перекрестком, как вышитые крестиком шарфы, болтаются снежинки, гоняют, кусая лужи, машины. Тонкий снег, незнакомые люди, упругие высушеные просеки и гаражи.

Ее квартира напоминала белый остров среди серого океана, глубокий, красный шрам на бежевой коже, мокрый сон посреди человеческого кошмара. Третий этаж, вычищенный уборщицей подъезд, с уложенными в банку окурками и пеплом, разбросанным по подоконнику с чернеющим снегом в обнимку.