Бббб

Ты помнила не просто книгу ты помнила запах её страниц, этот горьковато-сладкий аромат старой бумаги, смешанный с чем-то неуловимо цветочным, словно духи первой Королевы Астерии навсегда въелись в переплет. Ты лежала в своей постели, прижимая томик к груди, и чувствовала, как неровные, шершавые края страниц царапают подушечки пальцев. Это была не просто история о борьбе за трон, где по законам жестокого мира престол мог занять хоть сын, хоть дочь. Нет, это была сага о двух детях, брошенных в ледяную воду дворцовых интриг, где каждый пытался выжить, спасая не корону, а призрачную надежду на тепло.

И твое сердце, раз за разом перечитывая эти главы, неизменно разбивалось о судьбу Принцессы. Ты видела в ней не просто персонажа ты видела зеркало. Её одиночество, окруженное толпой слуг и сиянием титулов, было твоим одиночеством. Но самым сокровенным, самым мучительным и одновременно прекрасным эпизодом всей книги для тебя стала глава, посвященная её матери…Первой Королеве Астерии. Это была глава-колыбельная, глава-тихой гавани, в которую ты погружалась с головой, спасаясь от собственных мыслей. Ты помнила каждую деталь, каждый эпитет, которым автор описывал эту неземную связь. Это не было похоже на формальную привязанность монарших особ; это была первобытная, всепоглощающая материнская любовь, пульсирующая в каждой строчке.

Описание начиналось с самого первого крика Принцессы, когда Королева, обессиленная, но сияющая, прижала крохотный, сморщенный комочек к груди, и весь мир за окнами дворца исчез, растворился в бездонной синеве этих младенческих глаз. Ты ощущала ту теплую волну нежности, которая исходила от этих страниц, когда читала, как Королева ночами напролет сидела у колыбели, напевая старинные баллады, и её голос, тихий и обволакивающий, был единственным лекарством от кошмаров маленькой наследницы. Ты перечитывала диалоги, пропитанные такой интимностью, что чувствовала себя неловким свидетелем чужого счастья. И каждый раз, доходя до той самой строки, произнесенной Королевой в полуночном разговоре с верной служанкой, ты чувствовала, как горло перехватывает спазм.

«Я бы отдала всё, что у меня есть, если бы это сделало её счастливее, если бы это позволило ей жить для себя, а не для того, чтобы оправдать чьи-то ожидания». В этом предложении не было пафоса, в нём была только правда. Правда матери, готовой содрать с себя корону и мантию, лишь бы её дочь смеялась искренне. Ты завидовала. Не черной завистью, а той щемящей, светлой тоской, когда ты понимаешь, что такое чувство, возможно, не было знакомо тебе так близко, и от этого осознания по щекам катились слезы, оставляя влажные дорожки на уже помятых от частого перелистывания страницах.

Сцены их прогулок в Королевском саду были для тебя визуальной поэзией. Ты словно видела не просто слова, а живые картины, наполненные светом и ароматом. Маленькая Принцесса, с непослушными волосами, развевающимися на ветру, неслась по гравийным дорожкам мимо аккуратно подстриженных кустов. Она была похожа на эльфа, вырвавшегося на свободу. Ты четко представляла, как её маленькие, пухлые пальчики тянутся к алым, словно кровь, розам. Шипы безжалостно вонзались в нежную кожу, оставляя длинные царапины, из которых выступали крошечные рубиновые капельки, но она даже не морщилась от боли слишком велико было желание собрать букет для мамы. Она мчалась обратно к маме, спотыкаясь о подол собственного платья, и протягивала помятые, пахнущие утренней росой цветы с таким восторгом, будто дарила не розы, а все сокровища мира.

Королева опускалась перед ней на колени, не боясь испачкать дорогой шелк о землю, и целовала каждую исцарапанную ладошку, и её улыбка была теплее солнца, пробивающегося сквозь листву вековых дубов. Ты ловила себя на мысли, что улыбаешься сквозь слезы, перечитывая эти моменты, потому что это было так далеко от реальности, так идеально, так недостижимо эта безусловная, залечивающая любые раны нежность. Но в этой книге, как и в жизни, за сладостью неизбежно следовала горечь. До отъезда в Магическую Академию мир Принцессы был расколот надвое: райский сад с матерью и ледяная пустыня в присутствии Теона.

Принц, младший брат, рожденный от Второй Королевы Миранды, был твоим личным раздражителем на протяжении всей первой половины романа. Ты ненавидела его холодные, насмешливые глаза, его надменную ухмылку и этот вечный сарказм, который сочился из него, как яд из змеиных клыков. Он олицетворял собой жестокую несправедливость: у него была поддержка двора, свита льстецов, власть его матери, которая словно гиена, кружила вокруг трона. У Принцессы же не было ничего, кроме любви Королевы. И Теон, казалось, намеренно выискивал моменты, чтобы уколоть её, напомнить о её шатком положении, отпустить грязную шутку при дворе, заставляя её краснеть от унижения.

Ты помнила, как сжимала книгу в руках, когда он в очередной раз на глазах у знати высмеял её попытки разобраться в придворном этикете. Только тогда, в начале книги, ты еще не знала этой страшной правды, ты видела лишь маску озлобленного, избалованного мальчишки, который отнимал у одинокой девочки последние крохи внимания отца. И вот настал момент отправления в Академию. Глава «В ту ночь я и умерла» начиналась не с физической смерти, а с первого расставания, которое стала фатальным. Ты в миллионный раз перечитывала сцену прощания, и она отзывалась в душе тревожным эхом. Внутренний двор был залит серым, предрассветным туманом, экипажи были готовы, лошади нетерпеливо били копытами. Принцесса, одетая в строгую дорожную форму, стояла перед Королевой, и в её глазах дрожали слезы, которые она изо всех сил пыталась удержать, чтобы не выглядеть слабой. Королева взяла лицо дочери в свои теплые, мягкие ладони, заставляя посмотреть ей в глаза. Ты чувствовала это прикосновение, словно оно было адресовано тебе. Большой палец Королевы стер одинокую слезинку, скатившуюся по щеке Принцессы, и движение это было до краев наполнено бесконечной, щемящей грустью.

«Я люблю тебя, цветочек…приезжай на выходных ко мне…я буду очень-очень скучать и прошу, будь осторожнее» прошептала она, и её голос, обычно такой мелодичный, дал трещину. Она поцеловала дочь в лоб долгим, затяжным поцелуем, будто пытаясь вложить в него оберег, частицу своей души. А затем сгребла её в объятия, крепко-крепко, уткнувшись носом в макушку, и Принцесса вдыхала запах её духов жасмин и что-то еще, теплое, родное. Это было «пока», которое пахло вечностью. И ты, впервые перелистывая страницу, еще не знала, что именно этот аромат станет для героини единственной ниточкой, связывающей её с прошлым.

Академия встретила Принцессу холодом каменных стен и шелестом мантий. В первые недели боль разлуки сглаживалась учебой, но присутствие Теона отравляло всё. Ты ожидала, что здесь, вдали от двора, его издевки станут жестче. И поначалу так и было: он всё так же язвительно подшучивал над её ошибками в пентаграммах, над тем, как она спотыкается на тренировках. Но что-то неуловимо изменилось. Это началось с магии стихий. Принцесса, как ни старалась, не могла замкнуть сложный магический круг третьего порядка линии дрожали и распадались, оставляя в воздухе запах горелого олова. Она готова была расплакаться от бессилия, когда над её рабочим столом нависла тень Теона. Ты сжалась, ожидая очередной порции яда, но вместо этого он, раздраженно цокнув языком, грубовато бросил

«У тебя запястье зажато, вся энергия в предплечье блокируется. Дай сюда». И прежде чем она успела возразить, он взял её руку в свою. Его прикосновение было неожиданно теплым и уверенным. Он скорректировал положение её пальцев, его дыхание коснулось её виска, и ты вместе с Принцессой замерла в недоумении. Круг вспыхнул ровным, бирюзовым светом. «Учись, пока я добрый», проворчал он, отходя в сторону, но в его голосе не было прежней злобы, только какая-то усталая неловкость. Такие моменты стали повторяться: он всё ещё мог огрызнуться, мог язвительно хмыкнуть, но в его поступках появилась странная, топорная забота. Ты вместе с Принцессой недоумевала: что случилось с этим вечным «говнюком»? Почему он вдруг начал относиться к ней не как к врагу, а как к…неумелой, надоедливой, но всё же младшей сестре? Ответа в книге пока не было, и это интриговало, заставляя перелистывать страницы быстрее.

Развязка этой «мирной» интерлюдии наступила хмурым, дождливым днем. В Академию прибыл гонец. Принцесса, увидев в окно всадника в королевских цветах, не шла она летела вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, с бьющимся где-то у горла сердцем. Отец никогда не писал ей. Это могло быть только письмо от мамы. Ты помнила это липкое, вязкое чувство тревоги, которое сковало тебя при чтении этого эпизода. Гонец, старый вояка с обветренным лицом, стоял в холле, сжимая в руке послание. Когда он протянул его Принцессе, ты, благодаря мастерству автора, заметила то, чего не заметила героиня, ослепленная радостью. Она схватила письмо, развернулась, чтобы бежать обратно в свою комнату, и на секунду боковое зрение уловило его лицо. Это был взгляд человека, которому приказали выстрелить в беззащитного олененка. Уголки его губ были опущены, а глаза в них стояла такая глубокая, скорбная жалость, что это было невыносимо. Он знал, что лежит в этом конверте. Он смотрел на счастливую, раскрасневшуюся от бега Принцессу, смотрел ей в спину, когда она убегала, и ты почти слышала его мысленное: «Прости, дитя».

Дальше в книге шел тот самый отрывок, который ты читала, зажимая рот ладонью, чтобы не разрыдаться в голос. Принцесса ворвалась в спальню, дрожащими пальцами разорвала сургучную печать, и первое, что она увидела, был не аккуратный, каллиграфический почерк матери, а неровные, прыгающие каракули Главной Служанки. Бумага была помята. В том месте, где сейчас бежали её глаза, чернила были размыты влажными пятнами Служанка плакала, когда писала это, и её слезы, упавшие на пергамент, высохли, оставив волнистые разводы. Ты сама, читая это, провела пальцем по странице, чувствуя этот «рельеф», эту текстуру чужого горя, которую так гениально передала писательница. Сначала буквы плясали перед глазами Принцессы, она не могла сфокусироваться, кровь шумела в ушах, заглушая реальность.

«Госпожа…я молю всех богов, чтобы вы сели…Я сожалею…но ваша мать, Её Величество Королева Астерии, она покинула этот мир…простите меня, Принцесса, я не смогла её уберечь». В тот момент, когда смысл написанного достиг её сознания, мир раскололся надвое с оглушительным, несуществующим звоном. Ты проживала это вместе с ней: сначала онемение, дикое, противоестественное, когда конечности становятся ватными, а пол уходит из-под ног. Она не упала в обморок она рухнула, как подкошенная, на острые колени, и боль от удара о мрамор хоть немного вернула её в реальность. Она прижала письмо к груди так сильно, что хрустнула бумага, и закричала.

Это был не плач, а именно крик утробный, звериный вой, который вырывался из самой глубины души, наполняя комнату такой запредельной агонией, что стены, казалось, содрогнулись. Она качалась из стороны в сторону, сжимая в кулаках остатки послания, её лицо было залито слезами, которые текли сплошным потоком, она не могла дышать, она задыхалась в своем горе. Эти три дня дороги домой, которые следовали дальше, были описаны как путешествие сквозь чистилище. Она сидела в карете, закутавшись в плед, и молчала. Не проронила ни слова. Слезы высохли, оставив на щеках солевые дорожки, взгляд остекленел, а в голове бесконечной каруселью крутилась одна мысль: «Дом это место, где тебя ждут. Меня больше никто не ждет».

Прибытие во дворец было ударом под дых. Тот самый сад, где они смеялись, та самая лестница, где она впервые упала и разбила коленку, а мама дула на ранку, теперь всё это было чужеродным, враждебным. Её встретила Няня, Главная Служанка её матери. Старушка, обычно такая статная и сдержанная, выглядела раздавленной. Её глаза опухли и покраснели, а морщины стали глубже, словно пропасти. Она не стала соблюдать этикет. Просто бросилась к Принцессе и, рыдая, упала в её объятия, вцепившись скрюченными от артрита пальцами в дорожную накидку девушки. «Они не дали нам ждать…Они запечатали склеп, сказав, что тело изуродовано падением…Девочка моя, ты даже не сможешь попрощаться…»

Причитала она, и эти слова добили остатки надежды. Даже проститься. Даже в последний раз увидеть лицо. Только холодная, свежая земля, к которой привели Принцессу на закате того же дня. Ты помнила, как описывалась эта могила: холмик сырой, пахнущей перегноем земли, ещё не укрытый дерном. Дождь моросил, смешиваясь с её слезами, и она упала на колени прямо в эту грязь, пачкая подол платья. Она не замечала холода, она не замечала, как немеют пальцы. Она вонзала руки в землю, сжимая её в кулаках, словно пытаясь докопаться до матери, вырвать её из лап смерти. «Мама, я люблю тебя, не оставляй меня одну…пожалуйста, не оставляй», этот шепот срывался в хрип, она легла грудью на могилу, обнимая холодную насыпь, как когда-то обнимала мать.

Шли недели. Траур двора был формальным, все взгляды уже были обращены на Миранду и Теона. Только Принцесса всё так же каждый день приходила к могиле, превратившись в тень. Ты читала этот финальный монолог, закусив губу до крови. Она пришла вновь спустя месяц, бледная, исхудавшая, в простом черном платье. Она опустилась у могилы и стала поправлять цветы любимые розы матери, которые приказала посадить здесь. Её движения были механическими, пока слезы снова не начали капать на лепестки. «Мама…ну послушай…я помню запах твоего платья, когда я сидела у твоих колен…Помню тепло твоей руки, которая всегда гладила меня, когда мне было плохо…И даже сквозь все самые грустные песни я помню твой голос…Но я не могу с тобой поговорить…И я боюсь, что скоро я забуду твое лицо и твой голос, мам…прошу…вернись ко мне» Этот страх забвения был страшнее смерти. Она боялась потерять даже эту боль, потому что боль была единственным доказательством того, что это счастье когда-то существовало.

И в эту минуту запредельной, обнаженной уязвимости, когда она стояла на коленях, сжимая в ладонях влажную землю, позади раздался предательский, тихий звон стали, вынимаемой из ножен. Она не обернулась. Она знала этот звук. Теон стоял за её спиной, и капли дождя стучали по его доспехам. Ты ненавидела его в этот миг лютой, первобытной ненавистью. «Сестрёнка, твоя мать давно мертва, так что…смирись уже. Ты никогда не сможешь занять этот трон. Именно я займу его. Лишь я достоин его…прости». Его голос был сух и безжизнен. Взмах металла, резкий свист, обрывающийся глухим, тошнотворным звуком. И пустота. Темно и холодно. Это было идеально показано тем, как страницы постепенно превращались из белых в чёрные…Конец истории Принцессы.

А затем тьма книги взорвалась светом новой главы главы Теона. Это был сюжетный поворот, который вывернул тебе душу наизнанку. Тот самый монстр, убийца, вдруг предстал сломленным мальчиком. Ты читала, и мир переворачивался с ног на голову. Теон с детства стоял в тени, но не в тени трона, а в тени той любви, которую он видел между Принцессой и Королевой. Он стоял у приоткрытой двери, когда они прощались перед Академией, и ты чувствовала его боль. Он смотрел, как Королева целует дочь в лоб, как гладит её по волосам, как шепчет ласковые слова, и сжимал ткань своего камзола с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Его челюсть была сжата до скрипа, а в груди, там, где у людей сердце, у него была зияющая черная дыра, заполненная завистью. Его мать, Миранда, даже не вышла попрощаться. Он стоял у кареты, гордый и одинокий, смотрел на балкон, но там было пусто. Ветер трепал его волосы, а он ждал. Ждал хоть взгляда.

А потом случилось чудо, описанное автором так, что у тебя перехватило дыхание. Плеча Теона коснулась нежная, теплая рука. Он вздрогнул как от удара током, обернувшись с уже готовой вспыхнуть на губах язвительностью, и замер. Это была Королева. Женщина, которую он считал символом всего, чего лишен сам. «Она правда любит тебя, просто Миранда не умеет это показывать», сказала она голосом, который обволакивал, словно бархат. Он хотел хмыкнуть, отстраниться, сказать какую-нибудь колкость, но она вдруг обняла его. Просто взяла и прижала к себе, как мать прижимает своего ребенка. Мир Теона рухнул в этот момент. Сначала был шок его глаза расширились от ужаса, потому что он не знал, что делать, его тело окаменело. Потом паника: что это за чувство? Почему так тепло и страшно? А затем его руки, жившие своей жизнью, обхватили её плечи, и он разрыдался. Навзрыд, как пятилетний мальчик, уткнувшись в плечо чужой Королевы. Это были первые и единственные объятия в его жизни. И именно этот момент, как ты поняла позже, и стал причиной его перемены в Академии. Он не стал злым, он был ранен, и Королева своим мимолетным участием залечила одну из его ран.

Самая страшная глава книги была той, где эти сюжетные линии сталкивались во времени. Пока Принцесса в исступлении лежала на могиле, Теон стоял в покоях своей матери. Миранда схватила его за плечи, и её глаза горели маниакальным, безумным огнем триумфа. «Принцесса без поддержки Королевы как слепой котёнок в глубоком пруду. Эта глупая девка не сможет заставить всех членов совета встать на её сторону. Я сделала это всё лишь для тебя, понимаешь, Теон?». Прошептала она, впиваясь длинными ногтями в его камзол. И в этот момент сознание Теона расщепилось. Та единственная, кто обнял его, кто обогрел его душу, мертва из-за его собственной матери. С его губ, едва шевелящихся, как у рыбы, выброшенной на берег, сорвался беззвучный выдох

«Так это ты…». Внутри него всё кипело. Весь гнев, вся боль, всё осознание того, что он был лишь марионеткой в руках чудовища, требовали выхода. Он набрал в легкие воздух, вскинул глаза на мать, готовый заорать. Готовый выплеснуть ей в лицо всю ненависть, убить её словом, а может быть, и действием. Он уже почти прокричал…но в ту же секунду Миранда, обезумев от счастья, впервые в жизни прижалась к нему, обняла, притягивая его голову к своей груди, и радостно зашептала ему в макушку планы об окончательном избавлении от «маленькой занозы». Объятия матери, которых он ждал двадцать лет. Он стоял с открытым ртом, и крик застрял у него в глотке, превратившись в горький комок. Он не мог. Он просто не мог убить этот момент, как бы ни был он отвратителен. Он понял, что зависим от этой фальши, что он ничто без приказов. И тогда он опустил глаза, закрыв свою душу на замок, и произнес убившую его самого фразу: «Да, матушка…я всё понял. Я не подведу вас…». Вот почему он пошел на могилу и опустил меч. Не из-за жажды власти, а потому что был сломан, потому что променял месть за ту, что дарила тепло, на жалкие, фальшивые объятия своей убийцы.

Ты захлопнула книгу, и тишина в комнате повисла свинцовая. Ты лежала, смотрела в потолок, но видела лишь лица героев. Раздражение, агрессия, зависть, печаль, восхищение и горе всё смешалось в твоей душе. Единственными злодеями были взрослые, и эта простая истина обжигала. Контраст между двумя Королевами был очевиден, и от осознания этого контраста на душе скребли кошки. «А что бы сделала я? Смогла бы повернуть иначе?» билась в голове мысль. Ты закрыла глаза, погружаясь в эту фантазию, как вдруг звук прорезал тишину «Кап. Кап». Монотонный стук падающей воды. Дождя не было. Распахнув глаза, ты увидела не окно своей комнаты, а тяжелую, дубовую дверь с вензелями. Сев в кровати, ты судорожно огляделась: резные стены, каменный пол, открытый балкон, с которого хлестал ливень. Это была спальня из книги. Твоё сердце пропустило удар.

Схватив книгу, лежащую на одеяле, ты провела по ней рукой та же обложка, те же страницы. Сон? Галлюцинация? Ты бросилась к комоду с зеркалом и замерла, всматриваясь в своё отражение. Из зеркала на тебя смотрела ты. Твои глаза, твои губы, дрожащие от ужаса. Ты здесь. В этот момент раздался стук, и дверь отворилась. Служанка, ступая тихо, вошла в комнату, держа поднос с хрустальным стаканом воды.

—Госпожа, вы не спите? Я принесла вам воды, которую вы просили

Она почтительно поклонилась, ставя воду на столик. Затем, подняв глаза, осеклась, увидев твое лицо.

— Принцесса, с вами всё хорошо? Вы так бледны… Может, мне позвать лекаря? Если вы и впрямь нездоровы, не стоит терпеть и откладывать лечение. Ваша матушка наверняка будет весьма обеспокоена, если узнает, что вы занемогли.

Сука в своем роде я гений😏